Another One Bites the Dust

      Он невольно зажмуривается и в каком-то беззащитно-отчаянном жесте прижимает татуированные руки к своей груди, когда мой кулак врезается в подушку рядом с его головой. - Ты хочешь закончить так же как...       Договорить у меня не получается. Я лишь стискиваю зубы и глубоко вдыхаю пропитанный ароматизаторами гостиничный воздух, пытаясь успокоиться. Мне плохо. Физически. Мне нечем дышать.       Хочется вернуть себе самообладание и чувство собственного достоинства, хочется успокоиться и замолчать, прекратить вести себя как слетевший с катушек подросток. Хочется забыть то, что я сейчас здесь творил и говорил. Я не имел права. Или... Он меня спровоцировал? Но я мог бы выбрать другие выражения! Держать себя в руках. Я мог бы, в конце концов, дождаться утра и поговорить, когда он будет трезв и вменяем и... достойно выглядеть. Теперь же мне кажется, я никогда впредь не смогу посмотреть ему в глаза. Я буду бояться увидеть этот грязно-серый влажный блеск, огонь желания и кого-то безбашенного отчаяния, вызов всему и всем, брошенный нагло и дерзновенно, и предложение сучки, которой все равно, что с ней будет завтра. Я буду бояться увидеть в черных зрачках свое отражение, злое, беспомощное, истерично сжимающее худые узловатые пальцы в кулак. Я буду бояться силы своей злости и ревности - это потрясение для меня, откровение, которого я не хотел. Которое я не могу принять в себе! Откуда это вообще свалилось?       Мы с ним точно отец и сын. Так было всегда. Я знаю, как сильно он уважает меня, как трепетно дорожит моим вниманием, как сильно жаждет одобрения. Иногда даже слишком сильно. Временами я бы предпочел, чтобы он спорил, перечил мне, может, даже обижался и грубил. Не знаю, почему я этого хочу. Может, потому что вижу каким непростым и ершистым он бывает с некоторыми другими, каким дерзким и иногда даже высокомерным. Ему, надо признать, это очень идет. В такие минуты он как никогда напоминает мне Фредди. Забияку-красавца и короля для своих верных подданных. И я искренне удивляюсь, почему он так робок и мягок, общаясь со мной?       Мы с ним определенно как отец и сын, да... И сейчас мне хочется встать и уйти, закрыв его в номере на замок. Закрывшись от него в своем номере на все замки. Не видеть его как можно дольше, не слышать своего имени, произнесенного ЕГО голосом. Не видеть его серых глаз, в которых вечное восхищение и уважение ко мне.       Не могу на него сейчас смотреть... На его тело, которое раздевали, ласкали, сжимали случайные руки какого-то безымянного парня. Хотя, какое мне по сути должно быть до этого дело? Смотрю на него.       Лежит на кровати, вытянувшись в струну. Руки по-прежнему скрещены на груди, растянутая майка задралась на животе, ко взмокшему лбу прилипли пряди серебристой челки. Помятый, сонный и бледный, накурившийся дури в клубе до бессознательности. Пропавший на целые сутки и найденный в объятиях столь же укуренного стриптизера, местной звезды.       Я помню, как оторвал невменяемого Адама от ржущего Руфуса, который и нашел "пропажу", как поволок его зачем-то в свой номер, как тыкал в него пальцем и сыпал упреками, как оскорбился, когда его вызывающе накрашенные глаза глянули непонимающе, устало. Когда он отвернулся и молча вышел из номера... Надо было дать ему уйти. Но я взбесился, совершенно неожиданно даже для себя: - Какого черта ты игнорируешь меня? Я тебе не позволю.       И вот мы здесь.       Черные ресницы с кокетливо загнутыми вверх кончиками мягко дрожат, и он, наконец, открывает глаза. Смотрит то ли на меня, то ли сквозь меня. Зрачки огромные, неподвижные. Облизывается. Язык скользит по ярко выступившим веснушкам один раз, потом другой, точно норовит слизнуть их с бледно-розовой кожи губ. Он вскидывает руку ко лбу, проводит по волосам, путая их еще больше, и оставляет свою руку рядом с моей. Его горячая кожа, его непривычно расслабленное, красивое тело смущают меня, и я отстраняюсь. Убираю руку от его головы, сажусь прямо и отвожу глаза.       Как вести себя дальше? Что говорить после всего этого?       Когда он дотрагивается до меня, я почти подпрыгиваю. Его пальцы горячие и сухие, он мягко обвивает мое запястье и... улыбается.       Смотрю на него с удивлением. Он все еще ловит кайф или на самом деле не слышал ни слова из того, что я ему тут наговорил? Может, притворяется? Актер и шут, который зачастую не разграничивает сцену и жизнь. Еще он любит все эти темные очки, маски, блеск камней - любит сбивать с толку.       Он говорит так тихо, что я вынужден наклониться ближе. - Мне просто было одиноко. Очень. А я никогда не отличался терпением...       Смотрю в его бледное лицо и понимаю, что я ни капли не успокоился. Он лежит на подушке и улыбается мне - грустно и извиняюще, но в его глазах по-прежнему холод забвения. О чем он думал, пускаясь в незнакомом городе в рейд по клубам? Хотел человеческого тепла или тела? В крепком замесе с кайфом. Хотел брать или отдавать? Хотел спрятаться или поскандалить на весь мир? Что это было? Он слетел с тормозов? Но все было так хорошо и... гладко.       Хочется встряхнуть его со всей силой, вернуть привычные блеск и живость, мальчишескую энергию, такую чистую и задорную. Но перед глазами сейчас не мальчик, и даже не мужчина... Перед глазами взмокшая и разомлевшая от чужих ласк и многочисленных оргазмов шлюшка, призывно распластавшаяся на кровати, бесстыже раскинувшая длинные стройные ноги в неприлично обтягивающих джинсах и глядящая с подушек так, словно ей на все на свете плевать, кроме чьих-нибудь умелых пальцев. - Он оказался таким милым. И чрезмерно активным.       Мне хочется его ударить, заставить замолчать. Мне хочется зажать его болтливый рот ладонью, хочется заставить испытать боль. Мне больно. Мне почему-то так оглушающе больно. Он не имеет права! Он не имеет никакого права меня мучить! Откуда эта абсурдная боль? - Я не хотел тебя разочаровывать, Брайан. Мне просто... плохо. Я, кажется, теряю самого себя, теряю силы и время, и что-то еще, важное... Ускользает. Прости меня. Не знаю чем, но вижу, что я тебя сильно обидел. А я этого совсем не хотел. Я вообще не помню... в общем, так это все глупо и бессмысленно. Что мне сделать, чтобы ты простил меня? НЕ ТРАХАЙСЯ С НИМИ. НЕ СМЕЙ УХОДИТЬ... СМОТРИ КАК ПРЕЖДЕ.       Молчу. Выуживаю свою руку из его пальцев. С горечью зацепляюсь глазами за темно-алый засос, багровеющий на его шее. А еще ниже, на ключице, замечаю царапину, жирную, воспаленную, блестящую сукровицей. Неприятные ощущения, наверное.       Отворачиваюсь, делаю попытку встать, но горячие пальцы снова цепляются за мое запястье.       Просит: - Не уходи так. Скажи мне что-нибудь, посмотри на меня!       Его голос это моя погибель. С каких пор так? Уже несколько лет. Кто послал мне его? Сероглазое и беспечное существо с даром волшебной сирены. Обожающее блески, перья и мужскую обувь на каблуках. И почему это я вдруг решил, что ему так же сильно нужен я?       Дурак. Я наивный дурак. - Посмотри на меня, Брайан. Тебе неприятно, да?       Он снова глядит так... преданно. Тянет меня за руку. Как ребенок, ей-богу. Наказан жестоко, но чувствует, что все еще не получил прощения.       Опускаю глаза на него. Сидит, руки на коленях, смотрит снизу уже более осмысленным взглядом. Какой же он веснушчатый - это сбивает с толку, отвлекает внимание, вынуждает приняться за рассматривание. Вот на нижней губе три штуки... Под правым глазом ближе к виску парочка ярких и рыжих. На носу конопухи тоже прорвались из-под слоя жидкой пудры. Что за уловка природы? Что за обманные маневры, приманки? Я же не хочу его рассматривать! Зачем мне это?       Темные подкрашенные ресницы опускаются, и на бледные щеки падает тень. Голос его звенит отчаянием: - Значит, неприятно... И как мне с этим жить дальше?       Теперь мне становится смешно. Интересно, кто из нас сейчас выглядит большим глупцом? Я, который не имея права ни на что, особенно на его личный выбор, наорал, оскорбил его, либо он, который сожалеет не о том, что отдался первому встречному, да еще и позволил оставить на себе эти уродливые следы, а о том, что я разочарован его поведением?       Глупо ведь, правда? А ведь мы взрослые люди!       Лопочет чего-то под нос и кусает губы. Разбираю среди этого бормотания "не знаю, что на меня нашло" и "ты мне так дорог... это никогда не повторится", и осторожно подцепляю его подбородок. Запрокидываю ему голову, заставляя смотреть на себя. Рассматриваю длинную шею, сейчас беззащитно выставленную на обозрение, и с грустной иронией замечаю: - Мне неприятны эти отметины. Что за крокодил тебя кусал? Он мягко улыбается и вдруг как-то странно смотрит. А потом... - Так спрячь их.       Я прослеживаю взгляд Адама и натыкаюсь на ТО САМОЕ украшение. Во рту мгновенно пересыхает, а сердце, молотом стукнувшее в ребра, вовсе пускается в отчаянный галоп. Я, кажется, даже слегка краснею, собираясь отшутиться, собираясь немедленно сбежать. Это его предложение... оно не сулит ничего хорошего! Оно - провокация в чистом виде. Зачем он это делает? Не пойму, испытывает меня? Издевается? Или в самом деле не понимает, не догадывается, что я...       Что я что?       Я ему как отец. Я ему друг. Он мне близок и дорог, потому что его талант... Потому что он так долго со мной и Роджером. Потому как...       А в пальцах точно сама собой оказывается ленточка дорогой дизайнерской кожи. Рассматриваю пару секунд украшение, а потом перевожу взгляд на его красивое лицо, вскинутое на меня в ожидании. Уже плохо отдавая отчет себе в своих действиях, тяну руку и провожу пальцами по его белой шее, потом соскальзываю на гладкие крепкие плечи. Он еще чуть запрокидывает голову и смотрит огромными блестящими глазами сквозь пряди челки. Я дотрагиваюсь до ненавистного темного засоса, и он вздрагивает всем телом.       Черная кожа украшения соприкасается с его кожей, белой и нежной, закрывая чужие грубые отметины, и я защелкиваю этот своеобразный "ошейник". Судорожно вздыхаю, стараясь не обращать внимания на покачнувшуюся комнату, и запускаю пальцы в густые выкрашенные в светлый волосы. Притягиваю его ближе. Наклоняюсь. Держу крепко. Целую в мягкие губы с веснушками.       Вдох. Выдох. Я ведь смогу сейчас остановиться, да?