Любовь под номером N

      Больше лицом к лицу с Уорреном Курт не встречается. Ангел не приходит, игнорируя приглашение в виде распахнутого настежь по ночам окна. И сам Курт тоже не рискует его искать, помня, как всё обернулось в последний раз. Синяк сходит с гладкой щеки не сразу, ещё долго самая кость отзывается болью на прикосновение.       Вместо этого Курт пишет Уоррену записки. Бесконечные, суматошные и жалобные. Робко подбрасывает их в дверной проём, не всегда решаясь хотя бы воткнуть бумагу в рассохшиеся доски, чтобы её не унесло ветром, и моментально исчезает, даже не удосужившись узнать, нашёл ли Уоррен хоть одну. Курт упрямо надеется на чудо — хотя Ангел и чудеса всё сильнее кажутся ему несовместимыми понятиями.       Курт просыпается ночью от странных прикосновений к лицу и рывком садится на постели, путаясь в одеяле, захлёбываясь смесью испуга и восторга. Уоррен сидит на подоконнике и швыряет Змею в лицо скомканные клочки бумаги — в которых Курт скорее угадывает, чем действительно узнаёт свои записки.       — Ты бы ещё голубиную почту организовал, — фыркает Уоррен, оставшиеся записки просто высыпая на пол из горсти. Курт смотрит на него практически остановившимся от восторга взглядом: Ангел здесь, по своей воле, и это сейчас главное. А то, что Уортингтон не проявляет открытой враждебности, не вспоминает своих обещаний сломать Змею что-нибудь, ещё ценнее и приятнее.       — Если ты хочешь, — машинально кивает Курт. И смущённо заслоняет ладонями лицо, как только понимает, что ляпнул глупость, пообещав то, что сделать никак не сможет.       Ангел удивлённо поднимает бровь. И качает головой: — Нет уж, спасибо. Верю, что ты способен заморочиться, но уж как-нибудь обойдусь. Только голубиного дерьма мне и не хватало в придачу к твоим бумажкам.       — Ты бы хоть на одну ответил, — вздыхает Курт. Перебирает упавшие на одеяло скомканные записки и избегает поднимать на Уоррена глаза. Ангел кажется Курту слишком красивым для того, чтобы можно было смотреть на него и сохранять трезвую голову.       — Вот ещё. Я их даже не читал, — фыркает Уортингтон. И вытягивает ноги, откидывается на подоконнике назад, вызывающе вскидывает подбородок: — Если жаждешь что-то мне рассказать, то вот он я. Внимательно тебя слушаю.       Курт протяжно вздыхает — даже не читал! — и выбирается из кровати: по его мнению, такие разговоры нельзя вести, наполовину спрятавшись под одеялом. Уоррен ждёт, скрестив руки на груди. И Вагнер совсем некстати начинает думать о множестве отвлекающих вещей разом. Что можно ничего не говорить, а просто смотреть на ноги Уортингтона, длинные и крепкие, обтянутые чёрными кожаными брюками. Что Уоррен невероятно притягателен в своей колючей недоверчивости, и это как раз те шипы, на которые Курт готов надеться грудью, как пытавшийся согреть замерзающую розу соловей. Вагнер зажмуривается, отгоняя роящиеся в голове мысли. И выдыхает: — В этих записках я пытался рассказать, как я люблю тебя.       — И как же ты меня любишь? — Ангела, кажется, откровенно забавляет смущение Курта. Вагнер растерянно опускает глаза. Фразы, на бумаге бывшие такими чёткими, красивыми и убедительными, рассыпаются жалкими обрывками, и повторить их Уоррену в лицо Курт оказывается не в силах.       — Если так и будешь молчать, я уйду, — дразнит Уортингтон. И приподнимается, красноречиво расправляет крылья: — Смотри, уже почти ушёл!       — Не надо! — Курт бросается к подоконнику, чтобы остановить Уоррена. Крепко держит Ангела за руку и начинает много и спутанно говорить. Рассказывает о том, как он всё это время ждал появления Уортингтона. Как в первые дни ночами напролёт сидел у распахнутого окна. Уоррен обрывает Курта на середине фразы — обнимает, прижимает к себе и растерянно замечает: — У тебя сердце колотится как у зайчонка.       Курт кивает. И доверчиво объясняет: — Я очень хочу, чтобы ты остался. Но пока не знаю, как тебя уговорить.       — Уже уговорил, — Уоррен сажает Курта рядом с собой на подоконник, приобнимает стальным крылом, и Вагнер послушно придвигается ближе, робко улыбаясь. В глазах Уортингтона словно тают ледники, терпит поражение вечная мерзлота. Уоррен гладит Курта по плечам и груди, притягивает к себе вплотную. И улыбается: — Надеюсь, с прошлого раза ты научился нормально целоваться?       Курт не научился. Но в этот раз всё проще, в этот раз в поцелуе ведёт Уоррен — Змей даже не столько пытается повторять за ним, сколько позволяет жадному до прикосновений Ангелу брать то, что ему хочется. И, не разрешая себе усомниться ни на секунду, Курт послушно поднимает руки, помогая Ангелу снять с него разношенную пижамную футболку.       Уоррен уходит рано утром, когда ещё только-только начинает светать. Курт пытается помешать ему как может. И, вырывая из рук Ангела куртку, просит, стоя на одеяле на коленях: — Останься. Не бросай меня больше.       — Никто тебя не бросает, дурень, — ворчливо отзывается Уоррен. Садится на край кровати, тянет Курта к себе, обнимает гибкое обнажённое тело и обещает: — Вернусь. Ты откроешь окно, а я буду знать, что ты меня зовёшь. По старой схеме. Договорились?       — Вообще окно закрывать не буду, — грозится Курт. Уоррен смеётся и целует его в висок.