Немного об Анне

      — Так, английский, математика, дополнительные уроки по физкультуре, — Эна бубнит себе под нос, черкая карандашом в листке с перечнем предметов, и не разбирает дороги. — Может, добавим еще один иностранный язык? Лишним не будет.       — То, что однажды мне пригодился английский, не значит, что и остальные окажутся полезными, — закатывает глаза Анна, слизывая потекшее мороженое с пальцев, безразличным взглядом осматривая стены заборов в Токио, обклеенные пестрыми плакатами и постерами.       — До того случая ты мне говорила то же самое про английский язык, а случилось все как? С точностью да наоборот. А поэтому я опять тебя бессовестно не послушаю и поступлю по-своему, — она игнорирует фырканье Киоямы и вновь погружается в написанные строчки. — Испанский, физика, этика… выбирай, пока позволяю.       — Зачем мне вообще что-то выбирать? — она останавливается, чтобы поза «руки в бока» смотрелась более уверенно.       — Потому что это — последний класс средней школы — тебя необходимо чем-то занять.       — То есть, до этого я ничем не занималась? — ее брови ползут вверх от воспоминаний о тренировках, удачных попытках сдать экстерном почти три класса младшей и средней школы за два года. Разумеется, не без помощи самой Эны.       Только тогда Анна поняла выражение: «Одна голова — хорошо, а две — лучше» — буквально. Когда в контрольные тесты заглядывала не только она, но еще и невидимая для всех остальных Эна с уже готовым ответом на вопрос, решалось все намного проще, она не могла не признать.       — Я этого не говорила. Но также не скажу и то, что ты будешь отдыхать, — Эна сталкивается с ней взглядами и побеждает в секундной битве. Все же из них двоих Анна уступчивее, как-то ни пытается скрыть.       — Но тогда почему я должна выбирать только из школьных предметов? — продолжает цепляться Анна, раздражаясь все больше. — Почему я не могу выбрать то, что действительно хочу, не входящее в школьную программу?       Эна надувает щеки, с шумом выдыхая и возводя глаза к небу, как это обычно бывает в моменты нервозности. И, немного погодя, переводит взгляд на Анну, успокоившись. Время торговаться.       — И что же ты хочешь? — вопрос своей поспешностью выбивает ее из колеи. Киояма, еще не нашедшая нормальных вариантов, начинает судорожно осматривать стены с рекламой в надежде, что что-то стоящее уже успели приклеить.       Ее глаза широко раскрываются, а шаг прибавляется.       — Да хотя бы вот, — она подбегает к небольшому плакату, возвещающему о наборе «уникальных и талантливых».       — Танцы? — скептично спрашивает Эна. — Брось, это глупо. В моем представлении ты занимаешься чем-то более взрослым.       Она взмахивает листиком в качестве уточнения, чем именно должна заниматься Анна, но та лишь фыркает.       — Почему я не могу соответствовать своему возрасту? Ты вытащила меня из штанов — нарядила в платье, заставила сдать экстернатом несколько классов. И даже сейчас готовишь уже заранее к поступлению в университет или куда ты там хочешь, — в груди разгорается негодование, щеки вспыхивают не то от палящего солнца в затылок, не то от злости на столь эгоистичное поведение хранителя. — Я сделала все. Так почему хотя бы раз тебе не пойти на уступку, пустить меня туда, куда я хочу?       Эна не раз уже сталкивалась с подобной упертостью Киоямы: выбор школы, каких-то курсов, упор на определенные упражнения и игнорирование других — и всякий раз это сопровождалось какой-то детской обидой, затравленным взглядом исподлобья и оттопыренной губой. Раньше она это игнорировала, надеялась, что пройдет, однако сейчас Эна понимает, что нет — это сидит намного глубже, и так просто не испарится. И что лучше согласиться.       Листок в ее руках вспыхивает черным пламенем, а Анна вздрагивает, не веря, что духа получилось убедить с первого раза.       — Там необходим танец, есть идеи?       — Придумаем что-нибудь, — пожимает плечами Анна и одним движением сдирает плакат со стены.       — Танцы? — выдыхает Йо. — Вот, что-что, а танцев от нее не ожидал. Но как это связано с тем, что произошло в коридоре?       — Знакомство с Оксфордом, — отвечает спокойно она, вызывая хмурое непонимание. — Это — лучший друг парня, которого ты видел. Когда Анна увлеклась танцами, то она сдружилась сначала с Оксом, а там уже познакомилась с Сенсом.       Она хочет сказать, что понимает — имен много, и так сразу не запомнить, но решает, что лучше один раз воочию увидеть, чем пытаться на слух определить. И проматывает события еще на две недели вперед, представляя Анну на сцене в огромном зале.       Что больше похож на зал театра — бархатные кресла, сцепленные между собой подлокотникам, всюду развешены тяжелые гардины бордово-красного цвета, обитые позолотой, по краям от сцены стоят огромные расписные вазы с искусственными цветами. Слабый свет софитов не ослепляет, однако четко рассмотреть жюри, принимающее решение о принятии в академию танцев, не удается, сколько Анна ни щурится.       Тяжелый вздох, ее о чем-то спрашивают.       — В каком стиле ваш танец? — она не видит, но по голосу распознает, что это — взрослый мужчина лет сорока. По фигуре и скромной манере держаться, она делает мысленную ставку, что он сидит за столом в левом углу, пожевывая ручку не то от скуки, не то от привычки.       Остальные же силуэты, немного размытые, начинают шушукаться между собой, когда она не находит, что ответить. Когда не знает, как описать собственный танец.       — Мистер Такеши, неужели вы не видите, что девушка волнуется? Оставьте свои расспросы на потом, — строгая, и тем не менее добродушная, женщина посередине подает голос, и от возможного укорительного взгляда на мужчину, Анне легчает.       Безмолвной остается лишь фигура справа. Закинув ноги на стол и откинувшись на стуле, он оказывается в тени софита, и лицо его остается в полумраке, под завесой тайны.       — Начинайте, — немного порывисто говорит женщина, складывая руки на столе и облокачиваясь на них. Лодыжки ее скрещиваются под стулом, и по паркету щелкают два каблучка — будто команда отвечающему за звук.       Анна втягивает застоявшийся воздух настолько сильно, что легкие начинает колоть, успокаивающе проводит ладонями по бедрам в синих обтягивающих джинсах. Спортивная майка на груди натягивается и тут же опускается.       Музыкальное вступление. Киояма прикрывает глаза — нервная, неуверенная, — а когда их вновь открывает от сомнений не остается и следа. Она их сделает.       Шаг от бедра, плавные движения, изгиб талии, что просвечивается в полоске между слишком короткой майкой и не слишком длинными джинсами. Она обводит взглядом жюри, хоть и не видит их, и усмехается — той самой усмешкой, которой знаменовался ее успех в тренировках.       Замедление, бедро отводится в сторону, а Анна передергивает плечами, отклоняет корпус немного в бок. Поднятие брови.       «Вы готовы?».       Нога отрывается от пола на первом слове солиста, и тут же ее тело под удивленные взгляды падает на сцену.       Перекат. В один прыжок она встает на ноги, но не разгибает их в коленях. Двигает бедрами четко под музыку, не смотрит ни на кого, полностью сосредоточенная.       Движения рук. Резкие, энергичные. Она крутится вокруг своей оси под басы и аккорды и наклоняется, касаясь рукой пола, замирая под замедление музыки в не самой приличной позе. Ладонь скользит по лакированным доскам, впивается в них, позволяя девушке оторваться ногами и упасть на колени.       Йо наклоняет голову, раскрывая от удивления рот и ловя каждое ее движение.       Вновь перекат — с коленей на ноги, прыжок и бедро в сторону. Она разводит колени руками и тут же их сводит вместе, прогибаясь в позвоночнике. Нескладная, немного угловатая фигура — Анна не понимает, что в свои малые года при определенных движениях, смотрится не как ребенок, а как уже сформировавшаяся девушка. По крайней мере, мелькает в ней нечто такое, что Йо видел лишь у взрослых женщин.       Желание? Похоть? Страсть.       Пружинящие перебежки — Анна отбегает назад под короткие ноты синтезатора. Левая нога вновь приподнимается, и тело заваливается на пол, замирая под оборвавшуюся музыку. Грудь и живот напряжены, вздрагивают от каждого хриплого вздоха, а глаза, буйные и опьяненные, смотрят в потолок с неверием того, что она это сделала.       Она их покорила.       — Что ж, убедила: танцы — это действительно твое, — Эна протягивает Анне руку, которую та игнорирует ввиду присутствия посторонних. — Думаю, можно отказаться от дополнительных уроков физкультуры. Если тебя возьмут, — а я в этом уверена, — то здесь будут восполняться все нагрузки.       — Ну я же говорила, — Анна усмехается, шмыгая носом и облизывая пересохшие губы. Пытается выровнять дыхание и обращается к жюри, не в силах унять дрожь в коленях.       — Это было неплохо, мисс Киояма, спасибо, — женщина удерживается от того, чтобы улыбнуться, но вспомнив, что подобное проявление эмоций может быть рассчитано, как заведомое принятие танцора, и прячет приподнятые уголки губ за костяшками пальцев.       — Кстати, — нависает над ухом Эна. Анна едва наклоняет голову на бок, скашивая глаза влево и давая понять, что слушает. — Я все же нашла описание этому танцу.       — И все же, — почти одновременно с ней возобновляет свою речь мужчина, будто бы читая мысли хранителя. — Как же называется эта экспрессия, вид этого танца?       Анна в последний раз тяжело вздыхает, приоткрывает рот и…       — Хаус с элементами хип-хопа, — губами Эны произносит она.       Мужчина и женщина с ней прощаются, а на лице третьего человека растягивается ухмылка.

***

      Спустя полчаса ожиданий, ударной дозы молочного коктейля и не особо вкусной шоколадкой, к Анне и еще шести десяткам человек выходит наконец высокий парень в растянутой футболке и свободных штанах.       — О, смотри, парень из жюри, — голос Эны заставляет оторваться от третьесортного дамского журнала и поднять голову.       — Не видела, — коротко отвечает Анна, не уточняя, не видела она парня за тем столом в огромном зале или же то, как он зашел в уже образовавшуюся толпу. Она сжимает трубочку зубами, вслушиваясь в глубокий голос, раскатами отталкивающийся от бежевых стен.       — Спасибо всем тем, кто пришел. Мы хотели бы принять каждого из вас, однако ограничены вместительностью помещений и нагрузкой на преподавательский состав. Я, миссис Крамс и господин Такеши отобрали лучших из лучших. И, если вдруг вы не услышите свое имя в списке, прошу не расстраиваться — наши двери открыты каждый сезон, и возможно вам повезет в следующий раз, — он раскрывает вдвое сложенный листок и начинает зачитывать имена, останавливаясь всякий раз, когда визг «О боже, да, меня взяли!» бьет по ушам. Дежурно улыбается и продолжает.       — Кажется, в эту академию не так просто попасть, раз радость достигает таких децибел, — Эна немного надменно провожает взглядом очередную девицу, обрадованную новостью, и застывает, когда бархатистый тон называет имя Анны. — И тебя взяли, поздравляю!       — Спасибо, — подозрительно незаинтересованно отзывается та, обратно утыкаясь в журнал.       Тонкие темные брови сходятся на переносице, а сама Эна уже открывает рот, чтобы возмутиться, но парень вновь облепляет толпа — в этот раз, меньшая по размерам.       — Оставшихся я поздравляю с поступлением. А также уведомляю, что общепризнанными и обязательными к выпуску танцами у нас являются вальс и танго. Поэтому советую вам всем познакомиться и объединиться в пары для того, чтобы начать полноценное обучение. Все остальные танцы определяются лично вами и их количество ограничивается лишь вашей занятостью и возможностями. Список с именами преподавателей вывешен в коридоре на стенде, там же вы сможете увидеть и перечень курсов, их длительность и необходимые принадлежности. Прошу пройти, — он мягко улыбается и указывает на двустворчатую дверь, ведущую в коридор, провожая взглядом счастливые лица и останавливаясь на блондинке, что продолжает отрешенно сидеть на скамейке.       — Ты слышала? Теперь тебе нужно еще партнера по танцам искать, — Эна скрещивает руки на груди, наклоняясь ближе, чтобы разобрать чужое бормотание.       — Да, — Анна вздыхает. — Осталось только понять, нужен ли мне этот выпуск настолько, чтобы заморочиться, найти партнера, договориться, потренироваться, поругаться — если я вдруг обижу эту «тонкую душевную организацию» — да и вообще… Целая проблема — иначе не скажешь.       Но Эна не реагирует, краем глаза замечая парня… что подходит все ближе к ним.       — Однако, кажется, к нам сейчас идет ее решение, — от этих слов Анна поднимает взгляд и откладывает журнал в сторону.       — Привет, — вблизи его голос кажется таким же глубоким и раскатистым, как и издалека. Ореховые глаза искрятся живым интересом и некоторым восторгом. Скулы едва заметно проступают, перекатываются щеки с отголосками ямочек, и заканчиваются на волевом подбородке. Смуглая кожа свидетельствует о недавнем отпуске в жаркой стране, темно-русые растрепанные волосы с выгоревшими пушистыми кончиками это подтверждают. Как и предположение, что парень не является японцем по происхождению.       Киояма вздергивает бровь в немом вопросе, не обращая внимание на удивленное лицо Эны где-то позади.       — Я просто хотел сказать тебе, что мне понравилось твое выступление там, в зале, и что я очень давно не видел такой любви и страсти к танцам.       Анна удерживается от усмешки, продолжая смотреть на него снизу-вверх.       — И что, если ты не выбрала партнера, то я с радостью предложу свою кандидатуру, — его губы растягиваются в широкой улыбке, такой искренней, что скепсис Анны увеличивается еще больше. Что он вообще около нее забыл?       — С чего ты решил, что я соглашусь? — она игнорирует все выкрики «Да!» со стороны Эны, даже не смотря на ее сокрушающийся вид.       — С того, что партнеры должны друг другу соответствовать, — его энтузиазм и энергия, кажется, не спадают от холодного взгляда и сухих ответов. — А судя по твоей растяжке, пластике, отточенности движений, тебе нужен профессионал — не новичок из новоприбывших. Я обучаюсь здесь шесть лет, многое умею, а поэтому смогу…       — Нет, — отрезает Анна, вставая со скамейки и оказываясь почти на голову ниже этого чересчур самоуверенного парня. — Мне это не нужно.       — Но это обязательно, — он хмурится, не понимая. — Танго и вальс необходимы для выпуска — это классика танцевального искусства.       — И пускай их изучают другие. Я пришла сюда не за тем, чтобы чего-то добиваться, — она подходит к нему почти вплотную, впиваясь жестким взглядом. — Просто подумалось, что это — кружок по интересам, и не более. Что ходить сюда каждый день не обязательно, да и отдавать всю себя — тоже.       Эна вспыхивает от осознания, что две недели назад ее неплохо так надули, заставив отказаться от дополнительных уроков чего-то там, отвлечься вместе с Милли на составление танца, и Анна изначально не хотела танцевать. Просто поупрямилась и расслабилась, когда она дала свое согласие на эту авантюру.       — То есть, ты хочешь сказать, что тебе не нравятся танцы? Не нравятся ощущения от прослушивания музыки и движений ей в такт? Что ты не испытывала ничего там, на сцене, когда на тебя смотрело три пары шокированных глаз? — Анна содрогается от воспоминаний о напрягающихся попеременно мышцах, о том, как музыка пронзала ее тело, наполняя животрепещущей энергией, требующей выхода в чуть более приподнятой голове, отведенном бедре, прогнувшейся спине.       От этих ощущений у нее кололо в кончиках пальцев, а грудь распирало настолько, что дышать становилось невообразимо легко и, одновременно с этим, трудно. Душа расцветала, неслась куда-то вверх. Тело мчалось само по себе, пружинило, отскакивало от земли, что, казалось, вообще перестала быть опорой в этом мире. От поясницы — по позвоночнику и вверх — до макушки головы у нее бегали мурашки, от которых приятно было повести плечом, а на щеках разгорался тот самый румянец, появившийся лишь единожды на тренировке — когда Эна впервые упала на лопатки с ее подачи.       В тот момент Анна думала, что может свернуть горы.       — Я просто хотела, чтобы моя подруга не приставала больше с дополнительными занятиями, — Эна давится возмущением, грозно зеленея. Анна уже предвкушает истерику и битье посуды.       — Можешь говорить что угодно, но тогда твои глаза не врали — тебе нравилось танцевать, двигаться, отдавать себя ритму, — она останавливается, оборачиваясь на него с удивлением и раздраженностью, что, не видя их, была сама как на ладони, и что он этим нагло пользуется. — И сейчас ты попала в среду, где твое желание и страсть могут перерасти из обычного хобби — если ты, конечно, танцуешь дома — в увлечение жизни. Делай, что хочешь, думай, что хочешь, но ты официально зачислена в академию, и список требовании висит на стенде, где черным по белому прописано: «Необходим партнер». И если не я, то им станет кто-то другой.       — Я еще не оплатила обучение, — все еще стоит на своем, поражаясь его наглости и упорству. По уровню схожими с ее.       — Разберемся, — отбивает он.       — Я не буду ходить.       — Найду, заставлю, — его невинная улыбка дает ей под дых.       — Это называется угрозой, и административно наказуемо. Знаешь ли ты, что на себя берешь? — она понижает голос, оставляя козырь о ее несовершеннолетии в рукаве — пока эту наглую мордашку не увезут на бело-синей машине с мигалками.       — У меня есть знакомые в полиции. Думаю, они меня поймут, — он скрещивает руки на груди, улыбаясь шире — настолько, что кажется, его губы вот-вот лопнут. — Да и я же не маньяк — пристаю по делу.       — Педофилы так же думают, когда членят своих жертв, — у нее кончаются аргументы.       — Что ж ты о плохом сразу? — а он веселится все больше. — Но ладно, так уж и быть, с ножом на тебя нападать не буду.       Анна хочет рыкнуть, что за подобную вольность она сама на него нападет с косой, но воздерживается, стискивая зубы. Как же он ее бесит.       — И раз уж мы все порешали, и проблем не осталось, то спрошу еще раз. Согласна ли ты стать моей партнершей по танцам? — она молчит, и ему приходится чуть пригнуться, чтобы заглянуть ей в глаза. — Ну, каков твой положительный ответ?       Звук пощечины разбивает напряжение между весельем и злостью. Анна вылетает из зала.       — Но признайся: он тебя сделал, — и только голос Эны раздается где-то в коридоре.

***

      Поражение выразительно красит ей щеки — от самых скул до основания шеи. Анне кажется, что даже уши ее горят, и холодная вода, которой она умывается в туалете, не помогает. Внутри все кипит, и ощущение испаряющихся прямо на коже капель неприятно щекочет нервные окончания.       Ее трясет.       — И тем не менее, за что боролась на то и напоролась, — подытоживает Эна, сидя на тумбе, встроенной в стену и обложенной разноцветной стеклянной мозаикой. Чересчур спокойная, в отличие от своей шаманки.       И это доводит Анну до исступления. Она так и застывает над раковиной с руками-«лодочкой», забывая о воде, прохладе — обо всем на свете.       — Прости, что? — повышенный тон голоса сквозит скепсисом. — Ты его защищаешь?       — А ты думала, что я буду на стороне той, что решила меня обмануть первым попавшимся способом, а сейчас негодует от того, что ее сделали в маленьком споре? — хранитель закидывает ногу на ногу, стряхивая какие-то невидимые пылинки с бедер, заляпанных непроглядной слизью.       — И поэтому ты выбрала сторону нахального мальчика, который думает, что, если проучился здесь шесть лет, то может угрожать мне? — она давится возмущением, но понимает, что в споре с Эной проиграет. Хотя бы потому, что сил спорить нет. Да и не хочется с ней портить отношения — знает, чем это обычно заканчивается.       — Я не выбирала сторон. Просто считаю, что в данном вопросе его точка зрения правильная: тебя будто бы подменили на сцене. Ты гордилась собой и своими движениями, а сейчас упираешься лишь потому, что встретилась с таким же упертым и решительным самосвалом, — она ставит локоток на колено, подпирая кулаком подбородок и продолжая более задумчиво. — Конечно, еще здесь проблема может быть в том, что «опять все вокруг что-то решили за тебя», но это не так — ты сама сюда пришла, и он предложил тебе стать партнерами, а не обозначил данность.       — Он спросил, каков мой положительный ответ.       — Ты придираешься, — отрезает Эна, чему-то усмехаясь. — Признайся, он тебе просто понравился.       — Что? — наглость хранителя перекрывает кислород. Щеки Анны вновь наливаются краской, но на этот раз от злости, возмущения и протеста, которые ни чуть не трогают несостоявшуюся сплетницу-Эну. — Да как ты… Да он… Да сдался мне этот придурок!       Дверь туалета распахивается, а на его пороге — «придурок», удивленный и заинтересованный криками, слышимыми еще с лестницы первого этажа.       — А ты что здесь забыл? — хрипит она, еще не остывшая от предыдущего спора, но уже готовая влиться в новый.       Он игнорирует вопрос и проходит внутрь, осматривая кабинки под протестующие восклицания.       — Совсем уже с ума сошел?! Решил, что, если я отказала тебе в зале, то соглашусь в туалете? Ни стыда, ни совести, — она замечает, как ухмылка Эны, растворяющейся в темной дымке, растягивается шире, и что-то внутри ядовито царапает по клетке ребер. Она не права, и отрицает эту неправоту всеми силами. — Ничто тебе не дает право так просто врываться сюда!       — Прости? — он вскидывает брови, слыша различимое по слогам «Пошел вон», и нотки умиления проскальзывают в его взгляде. Уж слишком странная и милая эта девушка. Хочет казаться незаинтересованной и скрывает это за пощечинами. — Я не врывался, а просто зашел, потому что имею на это полное право, — мужчина все-таки.       Она давится от самого нелепого сексистского аргумента и толкает его в грудь, когда он подходит ближе. Не помогает — парень стоит скалой, а она едва не поскальзывается на луже, которую сама же и наделала, расплескав повсюду воду.       — И что? Ты думаешь, что если мужчина, то я сразу буду на все согласная?! Сколько наглости! «Нет», «нет» и еще раз «нет»! — она топает ногой, а он веселится, чувствуя, что где-то друг друга они не поняли. — Пошел вон из женского туалета, придурок!       Конкретно — здесь.       — Да я бы с радостью, вот только это мужской туалет, — он видит, как ее ярость и возмущение обдаются ледяной водой, а краска на лице бледнеет. Пальцы, упирающиеся ему в грудь в попытке вытолкнуть, соскальзывают вниз.       Стыд.       — И я пришел на помощь другу, что сидит в этой кабинке, — он ударяет ладонью по закрытой дверце, а в ответ раздается виноватое мычание. — Уже битых десять минут, потому что скромничает высунуться на глаза сумасшедшей, разговаривающей сама с собой и поливающей меня «праведным» гневом.       Все аргументы, проклятья и силы на борьбу с несуществующей дискриминацией (болевой точкой всех Киоям) разбиваются, а на их место приходит дикое чувство стыда и желание убежать. Она молча забирает небольшой рюкзак с тумбы, где недавно сидела Эна, и направляется на выход, не замечая, в какой добродушной улыбке расплывается этот странный парень.       Она явно ему нравится. И если не характером, то поведением — уж слишком она забавная.       — Кстати, Анна… — она вздрагивает, когда он называет ее по имени. — Я тут успел глянуть твою анкету, и увидел, что ты учишься в школе Такея. Можно поинтересоваться, в каком классе?       — Я только перевелась, — раздается тихий голос в ответ. Она больше не видит смысла с ним ерничать. — «Три-А», средняя школа.       Он выдыхает, прикрывая глаза и понимая, что впереди у них еще много всего интересного. И если не в академии танцев, то…       — Тогда, увидимся завтра на истории, — хотя бы в классе.