Немного об Анне

      У Йо Милли вызывает двойственное отношение: понимание вперемешку со скепсисом. Как так можно отвечать Анне? Как так можно упорствовать на своем желании быть рядом с тем, кто убил твою сестру? Создается впечатление, будто бы ей вообще наплевать на то, что происходит с родными людьми — с теми, кто оберегает ее, защищает.       Милли улыбается ему, неумело скрывая в глазах печаль.       Она видит, как он хочет расспросить ее о себе, о мотивах и причинах большинства поступков, но в ответ только уклончиво обещает:       — Ты скоро все поймешь, — и ощущение, что в ней загадок больше, чем в самой Анне, плотно оседает в голове. Она — не обычная простушка, какой хочет казаться, и от этого двуличия немного не по себе.

***

      Лето. Токио. Жара.       Мор солнца и множество оголенных тел, что пытаются сбежать из-под прямых лучей, хлебают литры холодной газировки в прикуску с мороженным. Асфальт плавится под ногами, а редкие облака дразнятся тем, что скрывают солнце, а уже через секунду позволяют ему вновь нещадно опалить кожу.       Местный парк. Анна в легкой рубашке и брюках с кем-то ругается по телефону.       — Что значит «мне не нужны блондинки»? Я не буду выкрашиваться лишь потому, что он привык к Мисс Мира под мышкой! — топает ногой, разъяренная и трясущаяся. Темные очки на глазах ловят отблик солнца, и Анна шипит — на том конце ей упорно что-то доказывают, и она с этим явно не согласна. — Это чертова дискриминация! Я не за этим корпела над бумагами с неделю, чтобы мне и вот так…!       — Госпожа, — рядом появляется полупрозрачная девушка-дух, не видимая Йо ранее. Кроткая, чуть зажатая с теплыми серо-зелеными глазами и волосами, заплетенными в две тугие косы.       — …да дело даже не в отказе! — игнорирует Анна, продолжая рычать на неизвестного. Фыркает, вдруг понижая голос. — Неделя тестов, две недели подготовки и все в пустую. Ты знаешь, как я хотела поучаствовать в этом всем… Не надо просить, чтоб она мне уступила!       И вновь переходит на крик.       — Еще чуть-чуть и она взорвется, — появляясь рядом с духом, Эна иронично хмыкает.       — Госпоже не стоит так кричать, — тихо, почти что шепотом, бормочет девушка, обеспокоенно смотря на бесящуюся Киояму. — Можно порешить все мирно — с помощью разговора, например. Так и нервные клетки сохранятся, и отношения с коллегами, — всматривается в испарину на высоком лбу и охает. — А еще лучше — надеть что-нибудь на голову, пока солнечный удар…       — Ой, не грузи, — отмахивается Эна и пролетает сквозь толпу людей прямо к палатке с мороженным. — Единственное, чем ты сможешь ей помочь — это в выборе мороженого. С остальным она уж как-нибудь сама справится.       Девушка еще недолго наблюдает за Анной, безрезультатно пытающейся помахать ладонью на лицо, шею, и обращается к Эне:       — Госпожа любит клубничное.       — «Госпожа»… — передразнивает та. — Ты точно ее когда-нибудь до нарциссизма доведешь, Элиза.       — «Госпожа»? — Йо приподнимает брови. — Кто она?       — Элиза, — быстро проговаривает Киояма, после чего заметно потухает. — У нее своя история… Анна спасла ее однажды.       — Вот как? — Асакура присматривается к Анне, вроде бы все такой же, но чуть изменившейся. Тон голоса стал сильнее, громче — и дело вовсе не в крике; взгляд за очками — пронзительнее. Даже стоит она на земле, кажется, прочнее и увереннее, нежели…       — Прошел месяц, — дополняет Милли. — И многое поменялось как между нами, так и в нас самих.       — Ну и черт с ним, значит! — Анна вновь рыкает, силясь не придушить предмет разговора собственноручно… как замечает под ногами тень, становящуюся все больше, расширяющуюся. В чистом небе, прямо над головой.       Она оборачивается слишком поздно — в тот момент, когда на нее сваливается что-то маленькое и тяжелое, сбивая с ног и вжимая в жаркий асфальт. Телефон выпадает из рук, а затылок пронзает резкая боль.       — Анна? Анна! — слышится мужской голос в телефоне, но той наплевать.       Она сдавленно мычит, еле разлепляя глаза, и тут же зажмуривается — солнце все еще нещадно светит. Пытается приподняться на локтях, но белобрысая макушка у подбородка и килограмм двадцать верхом заставляют терпеть фиаско.       — Анна! Госпожа! — на разные лады восклицают духи, подлетая к ней и тут же замирая.       — Ребенок? — хмурится Эна, осматривая светлые волосы и маленькие ручонки, крепко вцепившиеся в легкую рубашку-распашонку.       — Сверху? — задает более логичный вопрос Элиза, осматривая небо на предмет чего-то, откуда можно свалиться так неожиданно и резко. — Как он… там оказался?       — Эй, — ссадина на затылке затягивается, и становится немного легче. Аккуратно Анна касается до бессознательного мальчишки, чуть встряхивает, как его темные глаза широко распахиваются. На мгновение их взгляды сталкиваются: его пристальный и ее — удивленный. После чего он вновь утыкается ей в грудь.       — Мама!       — Чего?! — три удивленных голоса и Йо, в раскрытом рту которого Милли ловит больше немых вопросов, чем тот может произнести. Кто он? Откуда он? Почему «мама»?       Почему Анна молчала, что у нее есть сын?!       И главное — от кого?       Пожалуй, этот вопрос, единственный, граничит с желанием, чтобы все оказалось банальной шуткой, ибо… иначе просто не смешно. С одной стороны — да, это может быть их ребенок. Но будь это так, то стала бы Анна скрывать его, разбираться со всем в одиночку? Хотя… смотря на то, как она подается назад от мальчишки — с явным скепсисом и желанием убежать — он понимает, что его реакция была бы примерно такой же, если не хуже.       — Головой ударился? — больше риторически спрашивает Анна, все же поднимаясь на локтях и захлопывая верещащую «раскладушку». — Я перезвоню.       — Я думал, что не получится! Духи схватили меня на половине пути, и я думал, что не справлюсь, но ты… — он поднимает на нее блестящий взгляд, рассматривает ее. Щурится в попытке высмотреть в ней что-то, и вновь обнимает крепко, насколько хватает сил. — Я рад, что нашел тебя, мама!       — Погоди-погоди, какая мама? — она убирает его руки от себя. — У меня нет детей…       — Будут! — категорично заявляет мальчишка, заставляя Анну потеряться.       — Нет, конечно же будут. Но не в ближайшие лет десять, — поднимает глаза вверх, все еще надеясь увидеть там что-то, откуда он мог спрыгнуть, но небо чистое. Не с пролетавшего же самолета — с десяти тысяч метров — он свалился? — Ты откуда будешь?       Задает вопрос, а сама прокручивает в голове, как он вскакивает, говоря, что реальные родители отошли за напитками, и он, в итоге, просто потерялся.       — Из будущего, — но ответ заставляет потеряться еще больше.       — Так, ладно. У меня нет на это времени, — Анна поднимается на ноги, отряхивая светлые брюки, и протягивает ладонь мальчишке, чуть нагнувшись. — Поэтому сейчас мы с тобой дойдем до белого здания с флагом, где дяди в форме найдут твоих настоящих папу и маму. Ты не волнуйся… — пытается поймать его пальцы, но мальчишка одергивает руку и отходит назад.       — Не пойду, — мотает головой, в то время как она мысленно радуется тому, что непутевые родители научили хотя бы не ходить никуда с незнакомцами. — Я пойду с тобой, но не в полицию. Они не помогут, ведь ты — моя мама.       И разделяет последнее по слогам, будто бы объясняя младенцу, что трава все-таки зеленая. А она — мать ребенка, которому на вид лет семь и которого она явно не рожала.       — Мыслительный процесс знатный на лице, — ехидничает Эна, тыкая локтем Элизу, и замирает, когда мальчик переводит на них вполне осознанный взгляд. — Ты нас видишь?       — Ага, — кивает. — Но вы мне пока неинтересны. Пока меня интересует она.       Указывает вновь на растерянную Анну, что присаживается на корточки в постепенно угасающей вере разрешить этот абсурд. Косится, высматривает гуляющие парочки с целью найти хоть какие-то напуганные или озабоченные лица, чтобы высказать им все о непутевости родительства. Но мальчик обхватывает ее одну ладонь двумя своими и дергает, привлекая внимание. Всматривается в ее лицо кофейным, глубоким и уверенным взглядом.       «Так дети не смотрят», — отчего-то мелькает в голове, но она откидывает эту мысль.       Мальчишка худенький, едва ли ей по грудь. С аккуратными чертами лица и чуть вздернутым носом — такие, она знала и читала, — по прошествии лет покоряют сердца одной скорченной мордашкой. Немного смазливый, но не девчачий; есть в нем уже что-то мужское, но что — Анна понять так не может.       — Послушай, — заправляет уже нервно прядь волос за ухо. — Быть может, я просто похожа на твою маму. Но, поверь, я — не она. Давай мы пойдем в полицию, а там…       — Анна Киояма! — вдруг выпаливает он, топая ногой и заставляя духов опасливо переглянуться. — Я не знаю, как тебе еще доказать, что я — тебе сын!       И голос его набирает силу, привлекает внимание окружающих.       — Ты — Анна Киояма, рожденная двадцать второго сентября восемьдесят пятого года. Родилась в Аомори и имеешь четырех сестер, одну из которых похоро… мгммм! — Анна зажимает ему рот, прижимая к себе и судорожно соображая, почему именно на ее голову свалился этот мальчишка и откуда он знает о ней если не все, то хотя бы базовые данные.       — Тише! Чшшш, тише! — понижает голос, искоса поглядывая на людей, что уже звонят в полицию из-за «странной дамочки и орущего ребенка», и заглядывает ему в глаза. — Ладно, в полицию мы не пойдем.       — Мы пойдем домой? — вдруг выветривается все упрямство. Он становится обычным ребенком, смотрящим на нее с горящей наивностью и откровенной надеждой. В голосе столько мольбы и некоего отчаяния, что сердце ее пропускает удар. А голова — вопрос о том, какие нелюди сбросили такого ребенка, буквально, с неба.       — Да, мы пойдем домой, — протягивает вновь ему ладонь, а сама, когда ловит непонимающие взгляды хранителей, повторяет жестче. — Мы пойдем домой. Без вопросов.

***

      В тот момент, когда мальчик припадает жадно к стакану с водой и в несколько глотков его осушает, Анна смотрит на часы и понимает, что у нее совсем не остается времени с ним нянчиться. Работа не то чтобы горит, но ждать не будет. А поэтому мысль о том, чтобы поскорее втемяшить ему, что она ему все-таки не мать и настоящие родители наверняка уже сходят с ума, доводит ее до нервного постукивания пальцами по столу.       И тем не менее, он знает ее. Знает о ее семье и о том, что она похоронила сестру в раннем детстве. Откуда? Неужели, действительно свалился не просто так? А что, если нет?..       — Что будем делать? — тихо интересуется Эна, а рядом с ней — обеспокоенная Элиза, то и дело кидающая взгляды на мальчишку, так и не представившегося, не рассказавшего о себе ничего существенного. Она прижимает руки к груди, а он, будто бы не замечая взглядов, наливает себе еще воды и опрокидывает ее всю едва ли не залпом.       — Я не знаю, и у меня нет времени разбираться. Рурк скоро подъедет, — быстрый взгляд на настенные часы, и она поднимается со стула. — Приглядите за ним. Я пока пойду переоденусь.       — И что ты думаешь? — скрещивая руки на груди, Эна щурится, пытаясь уловить во внешности черты Анны. И когда их находит, только фыркает. — Это же бред.       — Но он знает о Госпоже то, что обычному ребенку не узнать просто так, — Элиза, дружелюбно настроенная, но все еще напряженная, втягивает голову в плечи. — Может, он все-таки говорит правду?       — Внешность бывает обманчива, — пресекает другая. — И тебя малолетка обманула — заставила натворить делов. Нет никакой гарантии, что он — не такой же.       От последних ее слов Элиза тушуется сильнее. Печальные воспоминания отражаются в светлых глазах, и голова ее поникает.       — Так, ну-ну, не унывай. Я не в упрек. Не вздумай тут киснуть — мне одной хватает эмоционально нестабильной! Дав…! — и приказ ее прерывается радостным взглядом мальчишки, тем, как он отставляет стакан, немного неуклюже вытирает ладонью влажный рот, вскакивает с барного стула.       — Милли! — и прыгает на не менее удивленную, но обрадованную Киояму. Скрещивает лодыжки на ее пояснице, удерживаемый на весу, и обнимает ее за шею. Не замечая, как радостный взгляд меняется на немой вопрос к духам.       Эна принципиально отворачивается, а Элиза, будто бы извиняясь в скромной улыбке за подобное поведение, пожимает плечами. Они действительно не в курсе.       — Этот дом какой-то странный, — он оглядывает светлый потолок и стены, оранжевый фурнитур кухни, и возвращается к ней со всей детской серьезностью. — Странно, что вы не живете с папой и остальными ребятами. Но я рад, что с вами все в порядке.       — «С нами»? — аккуратный вопрос. Милли покачивает его, не переставая улыбаться.       — Да, с тобой и мамой, — Киояма замирает на мгновение, переваривая ответ, но он не дает задать следующий вопрос. — Я все сделал, как ты учила: сосредоточился на одном — конкретно на маме — и представил в красках все так, как и должно быть. Правда, чуть-чуть промахнулся со временем, однако не считаю это чем-то плохим. Ведь ты поможешь мне вернуться обратно? Браслет, который ты дала, требует три дня перезарядки фуреку, но мне срочно нужно попасть в другой отрезок времени и…       — Что ты делаешь? — резкий вопрос со стороны и Милли опускает ребенка на пол, мысленно собираясь и отстраняясь. Анна смотрит ей в затылок жестко, колко, настолько ощутимо, что она закусывает губу и убирает непослушную прядь волос за ухо — лишь бы деть куда-то руки.       — Мама! — мальчишка обращает на себя внимание и замирает. Вместо легких штанов и светлой рубашки на ней черное короткое платье с пайетками, а волосы убраны в высокий пучок.       — Куда-то собираешься? — спрашивает Милли, а в ее лице, оттопыренной губе, отражается непонимание и скепсис. Куда она собралась с мальчиком?       — Пойди-ка помой ручки, — ласково просит мальчишку и тот повинуется, смотря то на Милли, то на маму. Обе напряженные — явно предстоит неприятный разговор. — Элиза, помоги нашему маленькому гостю найти ванную комнату.       — Хорошо, — краем глаза замечая, как Эна растворяется в дымке, хранитель кивает мальчику в нужную сторону, и они остаются наедине.       — Куда-то собираешься? — повторяет Милли, а вся солнечность выветривается. — В тот момент, когда у нас в доме появился «маленький гость». Анна, ты в своем уме?       — У меня работа, мне нужно ехать. Я не просила его сваливаться мне на голову. Но раз упал — будем разбираться по обстоятельствам, — пожимает плечами, словно в этом нет ничего такого.       — «По обстоятельствам»? Анна, этот мальчик говорит странные вещи. Ему место не здесь, а в полиции, где его наверняка ищут родители! — справедливый упрек, от которого становится лишь дурнее.       — Будто я этого сама не знаю!       — И тем не менее, ты привела его домой…       — Чтобы усыпить бдительность и отвести в полицию! — фыркает Анна, а Милли закатывает глаза. И жест другой доводит до раздражения. Атмосфера накаляется.       — Ты увела мальчика с места происшествия. Неважно, говорил он что-то тебе или нет, — в полиции подумают, что ты украла его! Понавешают штрафов или уголовное дело!       — Штрафов? Полиция? Да я — сама почти что полиция, — ведет она плечом. — Покажу удостоверение, и вопрос будет исчерпан. Вне зависимости от того, где он меня нашел! — и понижает голос, встряхивая головой. — Делать мне больше нечего — детей воровать… Лучше банк ограблю, и то толку больше будет.       — Грабеж тебе не свойственен, — Милли скрещивает руки на груди, а Йо, смотря на них, понимает, что уже не важен предмет спора — мальчик — как таковой. Теперь им важна сама суть противостояния и желание выиграть. Такие добрые и преданные друг другу, они превратились в фурий, придерживающихся своих каких-то принципов, понять которые можно при разговоре.       Но кто будет разговаривать тихо и мирно, когда другая — «ничего не понимает» и не желает слушаться, меняться, приходить к компромиссу?       — Да, как-то так, — вздыхает Милли. — Пара не состыковок в разговорах, пара заступок Хао за меня и его наездов на Анну, и все — мы стали друг другу чужими без возможности повернуть назад.       — Порой, каждый в этой жизни делает то, что ему несвойственно, — цедит сквозь зубы Анна, а сама уже отсчитывает в голове минуты до появления Асакуры, представляет аргументы, в которых она стопроцентно неправа. Цыкает, горько усмехаясь.       Уже проходила, уже потеряла надежду на светлое будущее.       Милли открывает рот, чтобы возмутиться переходу на личности не по теме, как Элиза появляется в проеме кухни. Напуганная и взволнованная.       — Госпожа, мальчик пропал! — и логично задать вопрос о том, чем были заняты духи в этот момент, но Анна спокойно стягивает солнечные очки с выреза платья и скрывает за ними глаза.       — Вот и славно. Проблема решилась сама, — заставляя Милли подавиться возмущением.       — «Проблема»? Это о нем ты так? — в глазах Элизы она читает то же непонимание, но не реагирует. — Да что с тобой, в конце концов?! Почему ты ведешь себя, как стерва?       И вздрагивают обе. Элиза от неожиданности, а Анна — думая, что ослышалась. Поворачивается медленно, мысленно переваривая и думая о том, когда Хао научил ее подобным словам в адрес сестры. Злость подогревает кровь.       — Возможно, я заслужила такое к себе отношение, не спорю. Но так поступать… так обращаться с мальчиком, что тебе доверился, что уверяет тебя, что он тебе — сын?! Немыслимо!       — Это не доказано, — шипит она, понимая, что если не возьмет себя в руки, если вдруг отпустит сжатые края платья, то разразится скандал, на который нет ни сил, ни времени. — Я спешу.       А поэтому лучшим вариантом считает уйти, оставить Милли позади в откровенном шоке.       Как же так о ребенке? Сколько наглости, злости и хамства! Она копирует собственную мать, что бросила их когда-то давно, с разницей в том, что у Линдси были причины так поступать. Тут же — монстр родился из ничего.       Милли крючит пальцы, дышит через раз. Она возмущена, негодует, от отчаяния топает ногой и краем глаза замечает стакан, отставленный мальчиком в сторону при ее появлении. Мысль о маленьких ручонках, о том, что, даже при всем абсурде ситуации, он не вызывал подозрений и вопросов о том, враг ли это, заставляет сделать шаг вперед.       Он — не проблема. Возможно, он ей сын. Так или иначе, если Анне нужны доказательства в собственной невежестве, наглости и невозможности характера, она ей это покажет. Нравится ей это или нет.       — Но Госпожа! — Элиза ловит Анну у самой двери, проходит сквозь стену и всем своим напускным видом, требовательным голосом (что вообще возможен при благоговейном отношении духа к шаману) пытается сказать о том, как… — Вы неправы!       Чем заставляет ее вскинуть брови и остановиться на ступеньках, приподняв очки.       — Что, тоже начнешь говорить о том, какая я стерва? — вопрос ребром, и Элиза подается назад, мямля что-то о том, что она не это имела в виду. — Если ты так о нем беспокоишься, то проверь, как он, что он. Разрешаю.       И, опуская очки на переносицу, быстро семенит к красному Порше с откинутой крышей и загорелым блондином за рулем. Тот цокает жвачкой, отслеживая ее путь до дверцы пассажирского сиденья, и поворачивает ключ зажигания.       — Что произошло? — будничный вопрос, от которого Анна только сильнее сползает по креслу вниз, вжимаясь затылком в кожаную обивку, и жмурится до мушек в глазах.       — Не особо важно, — и видя, что ответа от нее не добьется, парень дает по газам, стреляя по ушам резким и противным звуком сдираемых покрышек об асфальт.       Йо провожает ее глазами, а сам не может понять и поверить, как из доброй, отзывчивой сестры, Анна превратилась в скептичное, отчужденное и надменное чудовище. Впервые он ощущает стойкое чувство неприязни по отношению к ней.       — Но ведь она не такая! Она же не может просто взять и уехать? — указывает он рукой на отъезжающую машину, а Милли не дает ответа на поставленный вопрос.

***

      Из окна в ванной на первом этаже и через забор по каким-то коробкам. Несколько прыжков, почти вывернутая лодыжка, и мальчишка уже оглядывается назад — выискивают его или нет. Переводит взгляд на браслет — толстую серебряную цепочку со светящимися зелеными камнями — и фыркает:       — Она меня не приняла! — всплескивает руками и хлопает себя по бедрам. — В принципе, мама была бы не мамой, поступи «безрассудно, как папа». Но я понадеялся на нечто более дружелюбное, нежели «еще одна проблема на мою голову».       Он шмыгает носом, идя по пустой улице и разговаривая с кем-то невидимым, а Йо все сильнее убеждается, что образ невинного мальчишки — только маска.       — Она так и сказала? — раздается женский голос. Мальчишка вытягивает руку с браслетом и в воздухе появляется темный силуэт взрослой девушки. Ни черт лица, ни цвета волос или кожи — виден только взгляд — темный, задумчивый и слегка обеспокоенный.       — Она много чего говорила: что ей надо спешить, что ребенок не в ее планах, — крутит кистью, вспоминая обрывки диалога, что подслушал благодаря тонким стенкам и громким крикам. — Но странно другое: они с Милли в ссоре. Причем, судя по жесткому и холодному отношению, в ссоре конкретной, а на моей памяти такое у них было лишь единожды.       — Ты думаешь, каким-то образом все переменилось, и она уже сейчас…? — девушка напряженно подается ближе.       — Не знаю. Я знаю только то, что на вид ей лет четырнадцать, до Турнира еще, — он осматривается по сторонам, будто это как-то может помочь. — Да вряд ли он уже начался. По крайней мере, отца не было видно поблизости. Вообще его не было — она привела меня в какой-то другой дом, и от этого каша в моей голове становится все больше. Да еще и эта дух…       — Дух?       — Да, с мамой было два духа, которых мы не видели раньше. Одна — ни дать, ни взять — милая и правильная из себя, а от другой у меня аж мурашки по коже забегали, — передергивает плечами от одного воспоминания едкого и пристального взгляда. — Веет холодом и каким-то отсутствием человечности, как таковой. Она связана с мамой — по энергетике чувствуется — но что именно это за дух, я так и не понял.       Слышится шуршание — силуэт наполовину пропадает, и возвращается на место с блокнотом в руках.       — Быть может, я смогу выяснить?       — Ты думаешь, это как-то нам поможет?       — Мы опирались на то, что нам было известно изначально. Такие мелочи, как духи, не состыковки во времени и действиях, могут нам либо помочь, либо навредить — мы должны быть в курсе, в любом случае, — пожимает плечами девушка, а мальчишка соглашается.       — Ее зовут Эна. Кожа серая, вся облита какой-то слизью. Непрозрачная, имеет телесную оболочку, — зная, как это звучит, он не удивляется тому, что девушка замирает и поднимает удивленный взгляд на него. После чего делает неопределенное движение головой и продолжает записывать.       — Что-то еще?       — Из характера можно выявить, что своевольна, — пожимает плечами. — Как минимум потому, что ей было приказано за мной следить, а она сделала вид, что не видит, как я вылезаю из окна.       Вновь оборачивается, выискивая в этот раз уже ее — явно что-то задумавшую — и, не находя, возвращается к собеседнице.       — И что ты будешь делать?       — Пойду к отцу, будто у меня есть варианты? Браслет заряжается три дня, которые надо где-то переждать. А так как у меня вид семилетнего пацана и на лбу написано «меня бросили родители», то ни в какой мотель, гостиницу мне не пойти — сразу заберет опека, — хмуро всматривается в обстановку вокруг и направляется по известной дороге в надежде, что хотя бы там ему не откажут в крыше над головой.       — «Вид семилетнего пацана», — повторяет Йо.       — Да, — кивает Милли. — Тогда у него было от нас много секретов.       — Я понимаю, что моя история невероятна и вообще вряд ли возможна, — набирает скорость шага, пропускает одинокую машину на дороге, по всем правилам смотря влево и вправо. — Но он меня хотя бы выслушает, и только потом…       Обрывает фразу на середине, замирая и смотря во все глаза на них — троих стражей, облаченных во все белое. С бледной кожей и белыми глазами без зрачков. Вырвавшиеся из его мира и переместившиеся вслед за ним.       — Охрана Милли, — чертыхается мальчишка, а силуэт в ужасе оборачивается на них.       — Цель обнаружена захватить и уничтожить, — они выставляют мечи, полностью готовые к атаке.       — …уничтожить? — не верит он.       — Уничтожить? — подхватывает девушка, переходя на возмущенный визг. — Да они хотя бы знают, кто ты?!       Он всматривается в них, и видит только рваные движения — не плавные, как у живых людей, а резкие, дерганые. Они — словно марионетки, ведомые безжалостным кукольником.       — Поверь, — облизывает пересохшие губы, криво усмехаясь. — Им сейчас наплевать. Волна света разрезает пространство, и ему едва удается ее избежать. Он перекатывается кубарем по дороге, резко вскакивает на ноги и забегает за угол. Глаза судорожно ищут в сыром, грязном закоулке, что-то, что можно использовать, как оружие. И когда он находит идеальную тонкую трубу, роль жертвы растворяется.       Он хватается покрепче, прикрывает глаза.       — Дух бесплотный! — лучи света впиваются в ладонь, озаряют теплом легкой и воздушной энергии, формируются в шар единения с хранителем… как тут же рассыпаются. — Что?       — Ты попал в прошлое. Здесь твоей фуреку не существует, — поясняет быстро девушка. — Малые крупицы имеющегося сейчас сосредоточены на заполнении браслета, чтобы ты смог вернуться домой.       — То есть… — он осматривает ладонь, откуда отголоски мощной силы сдуваются ветром.       — Ты не сможешь провести бой… — в миллиметрах от его лица стена обращается в прах, оцарапывая кожу, забивая легкие пылью. Он кашляет, высматривая в клубах дыма их, троих неизменных, и пятится назад, понимая, что выиграть у него больше нет шансов.       Ни единения. Ни хранителя.       Никого, кто может помочь.       — Беги… Убегай!

***

      Элиза опускается на крышу высотки и в который раз осматривает город. Ощущения от поведения Госпожи оставляют желать лучшего, засоряют голову ненужным «Она не права, зачем она так ведет себя?». И сколько она ни пытается отвлечься, назойливые мысли остаются на месте, заставляя изнывать от несправедливости и чувства того, что все могло быть иначе.       — Блин! — хватается за две косички, оттягивая те вниз. — Ну зачем же так? Он же просто малыш!       Выпаливает и вновь поникает, опуская печальный взгляд на множество людей, меж которых сейчас наверняка тоскливо блуждает светлый мальчишка.       — Малыш, который затерялся в мегаполисе без возможности быть спасенным, — тяжелый вздох. — Конечно, мы тоже виноваты, что не уследили за ним, но все же… зачем с ним так?       — С другой стороны, ее тоже можно понять, — не ожидая ответа, рассуждая сама с собой, Элиза вздрагивает, когда рядом появляется Эна. — Когда на тебя сваливается столько всего и сразу, ты невольно начинаешь избегать всего дополнительного. Вне зависимости от окраски действия, человека или события. Просто забиваешься в кокон и постепенно в нем варишься, пока все решение не придет на ум.       — Но зачем называть ребенка проблемой?       — А как его еще назвать? — резкий взгляд, и Элизу будто прошибает. Будь она живой, то наверняка почувствовала бы пот между лопатками и толпы мурашек. Эна всегда ее пугала, но только в момент такого пронзительного, пристального взгляда скрывать этот страх не удается от слова совсем. — Нет, ну, посуди сама: он сваливается, как снег на голову, начинает что-то бормотать о будущем и перемещениях во времени, ищет ее помощи и при этом называет себя ее ребенком. Случись со мной что-то подобное, я бы тоже скорее уехала из города.       Усмехается, в то время как Элизе совсем не до смеха.       — Но он ребенок! Она бросила — даже пусть не своего — ребенка одного в городе! Беззащитного, не способного постоять за себя! — голос понижается до шепота. Она бурчит под нос, вспоминая резкость Госпожи и ее жест рукой. — Она сказала это так, будто совсем не волнуется, что с ним может случиться…       — И тем не менее, ты здесь, — заключает Эна. — Ты, что способна сдержать пусть слабую, но все же атаку противника. Ты, что можешь в любое время быстро и оперативно позвать подмогу. Все еще считаешь, что ей все равно?       Она вскидывает брови, а до Элизы постепенно начинает доходить.       — Анна себе на уме, это факт. Но она не безумна, чтобы поступать, как последняя дрянь, — Эна ставит ногу на бордюр, распространяя невидимую человеческому глазу энергию фуреку для поиска мальца. Всматривается в толпу живых и шустрых людей, разыскивает, ощущает, прощупывает — она сосредотачивается полностью на том, кто заставил ее сегодня не раз и не два искренне удивиться. И поэтому даже не замечает, как лицо Элизы позади светлеет, а первоначальное мнение о «Госпоже» и о том, как она не справедлива, рассеивается.       Импульс, зрачки расширяются.       — Нашла, — окутывает их темным дымом и перемещает на несколько кварталов южнее. Элиза сначала замирает, втягивает голову в плечи, а потом вдруг осознает главное. Если она пришла искать мальчишку по доброте душевной, то что Эна, своенравная, своевольная, здесь делает — непонятно.       — И ты тоже здесь, — пытается поймать чужой взгляд. — Зачем?       — Зачем? — даже не оборачивается, точно зная, что мальчишка где-то под ногами, у самого фасада здания. Она хмурится, вспоминая, как в ванной, когда он только заслышал разговор о полиции и открыл окно, чтобы бежать, они столкнулись взглядами, и это не был взгляд мальчишки.       Слишком серьезный, сосредоточенный и глубокий. Он бежал не потому что был напуган, или хотел, чтобы его поймали. Нет, он бежал с определенной целью, четким планом, что если не «мама», то поможет «отец». Его поведение странное, относительно поведения ребенка. Он пытается казаться милым и наивным, но что-то сжимает изнутри, заставляет обрывать фразы на половине. И это подогревает интерес.       Возможно, именно поэтому она и дала ему сбежать, сделав вид, что видела все что угодно, кроме его задницы, торчащей из окна. Возможно, именно поэтому она сейчас и стоит здесь, на крыше, усмехаясь светлой макушке на самой земле… от чего-то явно убегающей.       — Мальчик! — взбудораженная Элиза прижимает руки к груди, наблюдая, как он пятится назад, а на него наступают три фигуры, что и не люди вовсе.       — Интересно, — проговаривает Эна. Незримые стражи — их энергия не ощущается, не просматривается. Даже ей не удается узнать ни их природу, ни возможные силы.       И они искали и нашли его — мальчика, заинтересовавшего ее всецело.       — Нужно позвать Госпожу! — Элиза обращается к ней, но та только усмехается шире, сверкает взглядом хищника.       — Ни к чему, — и растворяется в густом тумане.       — Черт-черт-черт! — он пятится назад, озирается по сторонам в поисках помощи и поддержки, но не находит никого. Страх сковывает, разливает по телу свинец. Мальчишка ошарашено смотрит на тех, кого еще недавно считал своей защитой. И кто теперь наставляет на него меч.       — Цель обнаружена: захватить и уничтожить, — подобно роботам, они повторяют эту фразу вновь и вновь, не замечая, как мальчишка белеет, жилка на шее пульсирует, а зрачки сужаются.       Его трясет. Сердце стучит, давит кровью на виски, а перед глазами мелькает яркие моменты жизни. Мама, папа… то, из-за чего он вообще влез в эту авантюру, и то… за что сейчас умрет.       — Нет, — он всхлипывает, видя, как мечи светлеют, а в ушах поднимается свист. Три руки замахиваются и три полоски света разрезают пространство, несясь смертоносной волной на него. — Нет!!!       Жмурится, обхватывая голову руками и замирает в секунде неизбежного.       Удар.       … разносится в нескольких метрах от него, с приглушенным звуком. Отражен.       Он с шумом глотает порцию воздуха, распахивает глаза, понимая, что не умер. Ощупывает грудную клетку и задирает голову, точно зная, что просто так стражники не промахиваются.       — Довольно на этом, — знакомый голос и сгусток дыма, окружающий как мальчишку, так и стражников, откинутых на метры в сторону.       — Мама! — вскрикивает он с облегчением, в то время как она едва заметно дергается.       — Так и знала, что совесть замучает, — ехидничает «коса» в ее руках, на что Анна закатывает глаза.       — Помолчи, — цыкает, пытаясь высмотреть слабые и сильные стороны светлых фигур без лиц. И стоит им сделать шаг, как отставляет одну ногу назад, готовая к очередной атаке. — Мальчик пойдет со мной, и ваше несогласие меня мало интересует.       Взмах косы, и лиловая вспышка света разрезает одного из них пополам. Оставшиеся даже не оборачиваются — продолжают наступать дальше.       — И почему мне кажется, что я ввязываюсь в очередную историю? — бурчит под нос, но Эна слышит даже сквозь свист и шум разрушающегося асфальта и откидывающихся жестяных баков.       — Потому что так оно и есть, — хмыкает хранитель и, концентрируясь на силе Анны, ее фуреку, позволяет лезвию потемнеть, словить мутный отблик солнца. И вновь уничтожить врага.       Мальчишка позади нее смотрит во все глаза, раскрыв рот. Он безумно рад, что она пришла, уже заранее попрощался с жизнью. Но не понимает, зачем, как и почему…       — Почему у нее коса? — тихий вопрос, на который никто не дает ответа. — Так ведь не должно быть… Она же… нет!!!       Взвизгивает, когда две руки перехватывают его за пояс и поднимают над землей, прижимают к жесткой и мощной груди. Мальчишка оборачивается с затравленным и зашуганным взглядом на смуглого блондина, пытается вырваться, трепыхается, но тот шикает на него, пытается угомонить.       — Тихо! Я с той блондинкой, — кивает в сторону Анны, выскальзывающей из-под атаки оставшегося стражника, и улыбается тому, как мальчишка в его руках становится смирнее.       — С мамой? — щурится, вглядываясь в такой знакомый, но такой неизвестный ему силуэт. В то, как она лавирует, ускользает, высматривает лучший момент для атаки, и, когда противник открывается по неосмотрительности, нападает со всей силы. Гордая, непоколебимая, сильная и смелая — вроде бы родная, а вроде и… нет. — Кто же ты, мама?

***

      — Они нашли нам замену, — спортивный, мускулистый и громадный, в сравнении с Анной, парень откладывает в сторону телефон, откидываясь на спинку стула у них на кухне. — Поехали Элли и Мик.       — Просто потрясающе, — фыркает Анна, закусывая ноготь. — Дело заведомо провалено!       Он не отрицает, пожимая плечами, и вновь переводит взгляд на мальчишку, отвечающего тем же пристальным, всматривающимся взглядом. Тот щурится, немного пыжась, отчего у парня возникает легкая улыбка на лице, и он хлопает в ладоши.       — Это все, конечно, замечательно. Но ты только что отменила сделку стоимостью в тринадцать миллионов йен. И пускай морально я доволен — ты не бросила ребенка в беде — но маленький еврей во мне тебя тихо ненавидит. Так что, будь добра, поясни: что здесь происходит?       — Да кто ты вообще такой, чтобы наезжать на маму? — вспыхивает мальчишка, а парень протягивает ему ладонь, будто бы не замечая злости и агрессии.       — Рурк Доусон, я работаю с твоей ма… стоп, что? — поворачивается к Анне, мерно раскачивающейся на стуле и все еще делающей вид, что она тут не при чем. — Мамой?       — Это еще нужно доказать, — из последних сил отнекивается она. — Провести ДНК-тест, понять, как семилетний пацан свалился на голову четырнадцатилетней девицы, и вообще…       — А вот и не нужно! — еще с коридора восклицает озорной голос, и Анна окончательно скисает, подбирается на стуле и скрещивает руки на груди. Милли вбегает на кухню, гордо размахивая каким-то листочком в подтверждении своих слов, запыхавшаяся и красная. — Все уже доказано!       И кладет его на стол, упирая довольно руки в бока.       — Я заглянула в офис к бабушке, совершенно случайно нашла лабораторию с непроизносимым названием, связанным с ДНК. Два душевных мальчика мне провели тест, в результате которого было выявлено, что этот мальчик является твоим сыном на девяносто девять и восемь десятых процента, — и под напрашивающийся вопрос мальчишки, она добавляет, кивая головой. — Меньше надо пить воду из наших стаканов.       После чего он закрывает рот, и понимает, что предстоящий разговор, полный «неопровержимых доказательств родства» и прочего, не состоится — Милли, внезапная, как чума, решила все проблемы раньше него.       — Почти сто процентов, — проговаривает Йо, пораженно всматриваясь в мальчишку.       Киояма поднимает шокированные глаза от листка с цифрами, техническими названиями и формулами, кричащими о том, что это все — взаправду. И только спустя минуту находит силы и слова, чтобы спросить то, что интересует всех:       — И кто же ты? — посланник из будущего? Мессия? Зачем ему он здесь?       Мальчишка расцветает в улыбке от осознания, что его теперь вряд ли выгонят и выслушают внимательно. Он проводит пятерней по светлым волосам и распрямляет плечи.       — Что ж, приятно познакомиться. Меня зовут Хана, и я — сын Короля и Королевы Шаманов.