Немного об Анне

      Ничто не может описать полноту жестокости и бесчеловечности развернувшейся перед его глазами картины лучше, чем крик. Крик отчаянный, полный боли и страха, разрушающегося мира в лице самого дорогого, самого любящего и ласкового человека — его матери.       Извиваясь насколько позволяют тугие путы, впивающееся занозами сквозь ткань кимоно бревно, Асаноха корчится от боли. Ее длинные светлые волосы, привычно сплетенные в расхлябанную косу, беспощадно пожирает пламя, источая пренеприятный токсичный запах, от которого брезгливо морщатся и отворачиваются наблюдатели, тем сильнее оскорбляя ее, поливая помоями и грязью, насколько она не заслужила. Цветное легкое кимоно сгорает подожженной тряпкой, обнажает белоснежные ноги и тут же подменяется цепкой хваткой пламени. Его языки ожесточенно облизывают, повреждают и уничтожают, поднимаясь выше и выше, охватывают пояс и хрупкие плечи. В ее ушах стоит эфемерный хруст.       Асаноха стискивает кулаки, но из-за сильнейших повреждений, из-за пылающего изнутри сопротивления, ее кожа попросту лопается, однако брызнувшей каплей крови невозможно потушить пожар, огненное зарево, в который ее затащили силком и который станет ее последним пристанищем.       Но при том Асаноха не чувствует злобы. Да, ее лицо искажает агония, ее сознание мечется в скованном теле, пытается вырваться наружу, избавиться от пытки преждевременной смертью или невозможным спасением, однако душа не омрачена ненавистью или злостью от постигшего ее предательства. Ведь друзья не могут предать, а поселение, в котором она росла и выросла, воспитывала маленького сынишку, стало ей другом — порой храбрым, порой трусливым, полным сострадания и безотчетной жестокости.       Неспособные постичь здравым рассудком присутствие магии в их мире, среди обычных смертных, неподалеку от них самих, жители испугались и поспешили избавиться от нее, обладающей магическими способностями целительницы, словно от дикого зверя, которого они никогда не смогут обуздать. Ведь они действительно не смогут, и Асаноха их не винит: магией переполнен мир, наполнены они сами и делится на черное и белое лишь в их головах, заражая печальным опытом, окоченелой тревогой и ужасом умы тех, кто ими восторгается, кто будет слушать, не задав вопроса и не усомнившись в правдивости увиденного зрелища.       Единственное, о чем Асаноха сожалеет — что так мало провела времени со своим очаровательным и умным сыном, быть может, вложила в него недостаточно знаний об окружающем мире, и эта недальновидность, порой безудержная эмоциональность, гаснущая лишь в ее присутствии, выведут его на тропу взаимной ненависти и мести. Асаноха боится, что маленький Асаха, которого она заблаговременно увела как можно дальше, попросила нарвать ей листьев для очередной целебной мази, вернется раньше и увидит, как она… ее жизнь… их жизнь… все обращается в прах.       В последний раз прикрывая обожженные веки уже без ресниц, ощущая, как душа постепенно берет верх и вырывается из покалеченного, израненного и излучающего агонию тела, Асаноха надеется, что Асаха поймет ее и сумеет их простить.       — М-мама? — маленькие ручки опускаются, травинки падают на землю. Зрачки Асахи сужаются до точек, как и целый мир — до яркого огня, вокруг которого резвится в помешательстве толпа, слышатся повсюду грохот, крики, а среди них — самый главный, искаженный болью, испускаемый в последнюю секунду — отрывистый и звонкий, оседающий и затрагивающий самое нутро.       — Эй, разве это не ее сын? — взбудораженные первой жертвой и охочие до повторной расправы, пусть над маленьким ребенком — необузданным зверем, таящим в себе кровожадность, — толпа из ожесточенных и искривленных злобой лиц оборачивается на мальчишку, тычет пальцем. До Асахи долетает лишь смутно их ропот, и даже то, что доносится до ушей, заставляет содрогнуться, попятиться. — Он такой же, как она! Ловите его! Готовьте второй костер!       И броситься прочь стремглав. Не разбирая дороги, сбежав с основного пути и помчавшись через лесистую местность, цепляясь ярким, выделяющимся темно-синим пончо с белыми звездами, бережно расшитым доброй и чуткой матерью после трудового дня, Асаха сбивает ноги, падает, разрывает коленками землю и землей разрывает кожу, чтобы, судорожно всхлипнув, задохнувшись от переполняющих его эмоций, а затем снова дрогнув от надвигающейся, неунимающейся толпы, вновь вскочить и побежать в приступе безотчетного страха, скатиться кубарем с невысокого холма и едва не напороться головой на камни.       Асаха озирается — испуганно, затравленно, в его голове сталкиваются мысли одна с другой, разрозненные чувства мешают рационально думать, а тело начинает ломить от фантомной боли, дополненной, добиваемой болью физической. У него колет бок, ноги саднят — кажется, его обувь, давно требующая достойного ремонта, наконец прохудилась, и пальцы сбились в кровь, но ведомый, подгоняемый чувством страха, возможной расправой и тем, что с ним сделают, что его ждет та же участь, какая постигла маму… Глаза наполняются слезами, мир расплывается серо-зелеными пятнами промозглой земли от начинающегося лета и прохладной весны, и Асаха, всхлипнув раз-другой, уже норовивший опуститься в пожухлую траву, всецело осознать произошедшее — что он остался один, мамы больше нет, никому он в этом мире больше не нужен, наоборот, за ним охотятся, хотят убить ни за что, как ни за что убили маму! — как внезапный окрик вскидывает на ноги против воли.       — Он пошел сюда! — его ищут с факелами, подобно первобытным, пещерным людям, идущим на дикого монстра толпой. Они рыщут по расцветающим кустам, опаляя ветки и не беспокоясь о пожарах, не чувствуя, как причиняют природе боль и как хватается Асаха за виски от ее криков, просьб о помощи, тушении огня! Они наступают массово, заходя со всех сторон, подпирая, дыша в затылок и заставляя покрываться мурашками, застыть в ступоре на мгновение — краткий миг, когда ветка куста хрустнула в буквальных сантиметрах, знаменуя собой приближающуюся смерть — и рвануть на последнем издыхании. Сквозь пелену слез, неразборчивые силуэты и границу отшельнического поселения, чья доброта и понимание были уделом единственного человека, который уже мертв.       — А! — обернувшись на поднимающийся вой, Асаха натыкается на человека и валится на землю. Вскидывает голову, внутренне сжимаясь — он тоже попытается его убить?! — грудь ухает вниз, кислород из легких исчезает, а силы, кажется, окончательно покидают щупленькое тельце. Асаху сковывает страх. — П-пожалуйста…       Голос дрожит, пропадает на согласных. Асаха похож на забитого маленького зверька, неудачно попавшегося высокому и возвышающемуся, пристально наблюдающему и уже готовому оскалиться и облизнуться, хищнику.       — Скорее! Он побежал туда! — кажется, незнакомец впервые различает чужие крики, меж его кустистых поседевших бровей пролегает хмурая складка, губы, практически полностью сокрытые такой же белесой, жесткой на вид бородой, сжимаются в тонкую полоску, издавая невнятный звук.       — Уведи его, — коротко произносит он, и вместо ожидаемых расправы или порицания, очередного приступа гонения, заплаканными глазами Асаха не без удивления и зарождающейся благодарности сначала замечает позади, как оказалось, не возрастного человека, а жилистого старика, мальчишку лет тринадцати — недовольного, при этом не выказывающего ненависти или отвращения, скорее относящегося с сомнением к незнакомому ребенку, возможно сулящему им неприятности. — Кифу.       И тем не менее на странном имени мальчишка не вздрагивает, а выступает вперед, помогает Асахе встать — буквально вскидывает его за шкирку на ноги — и тянет в небольшую и глубокую, чернистую пещеру, возле которой они внезапно втроем оказались. Асаха хочет вскрикнуть, что-то пояснить, рассказать, но из-за приближающегося топота ног и того, как в последний раз, перед поглощением тьмой, мальчик по имени или прозвищу «Кифу» смотрит на него, рот Асахи закрывается, стискивается так сильно, что челюсти начинает сводить — нельзя, чтобы кто-то услышал хотя бы звук! Кифу уводит его глубже, свободно ориентируясь в пещере с разбросанными по ней камням, не позволяя и Асахе натолкнуться на преграду.       Наконец крепкая и все же детская хватка тянет Асаху вниз, и он опускается на корточки вместе с Кифу, зарываясь носом в темно-синее пончо, усыпанное белыми звездами, о котором, как о метке дикого зверя, сообщают трое подоспевших к пещере людей и описывают мужчине-старику: именно этот мальчик им нужен, он заведомо опасен.       — Его мать была ведьмой и, скорее всего, выродок такой же! — выпаливает в сердцах один из них, вынуждая Асаху против воли сжаться, зарыться носом в пространство между коленками и приглушенно всхлипнуть. Ну вот! Теперь эти двое — старик и ребенок — тоже начнут его остерегаться, выведут на свет, предадут священному огню, побоявшись того, что никогда не могло бы им навредить из чистоты души и благородных намерений.       — Нет, простите, не видел такого, — но старик поступает иначе. Прикидываясь абсолютно беззаботным, отшельником, живущим в пещере и питающимся одними жуками, давно не видящим душа или хотя бы капли пригодной для питья воды, и оттого вызывая в путниках-насильниках непреодолимое чувство брезгливости и сомнения, он пожимает плечами, оборачиваясь на пещеру, как если бы она была не пристанищем-убежищем двоим детям, о которых никто и никогда не узнает под его защитой, но обычной неглубокой дырой, в которой разве что можно завалиться спать, не промокнув под дождем. — Думаю, он мог побежать вниз по реке — там недалеко расположена чащоба, в которой частенько играет малышня. Может, вам стоит сперва проверить ее?       Местные жители безмолвно переглядываются, оценивая свои возможности и желание идти так далеко от поселения за мальчишкой, который сам наверняка не прокормится и скорее погибнет от дикого зверя или голода, и, бросив на прощание неоднозначный взгляд на старика, удаляются ни с чем.       Наступает тишина, в которой Асаха различает лишь стук собственного сердца, задерживает дыхание насколько хватает легких и возможности терпеть нарастающее жжение в груди. Он жмурится, в голове мельтешат разнообразные мысли: сейчас они шевельнутся, издадут какой-то шум, и ему однозначно конец, его убьют или прогонят, ведь если старик сказал другим «нет», это не означает для Асахи полной безопасности, нужности. Кому вообще он теперь нужен? Внезапный шорох — Кифу встает рывком — холодит внутренности, прокатывается волной от пяток до макушки, поднимает волосы на загривке дыбом и отдается по расшатанной нервной системе наковальней. Вот и все.       — Так это правда? — голос кажется звонче и серьезнее, проходится раскатом грома по пещере, отталкиваясь от стенок и буквально шпигуя собой маленькое трепыхающееся тельце. Асаха вот-вот потеряет сознание от страха, язык отнялся — он не может ответить. — То, о чем они говорили?       И чем дальше он слышит короткие слабые шаги Кифу, тем четче и ближе различает твердые шаги старика. Раз.       — О твоей матери? — два…       — О тебе? — пока не останавливается практически вплотную. Три.       — О-она не была д-демоном! — безотчетно стуча зубами от страха, Асаха выпаливает это из последних сил. Перед глазами вытанцовывают пятна, а под подушечками пальцев пульсирует невероятное напряжение, покалывания, их невозможно подавить. И все же желание оправдать любящую мать в глазах простых прохожих стоит намного выше банального инстинкта самосохранения, Асаха вскидывает голову, как если бы мог посмотреть старику в глаза. Слезы вновь восстают стеной. — Она помогала людям, л-лечила болезни, поддерживала, а в ответ… они…       Он всхлипывает, порыв смелости оканчивается опущенным подбородком в промежутке меж коленок, слезы орошают загрязнившееся пончо.       — Она обладала магическими способностями? — но старика, кажется, не пронимает ни на каплю. Его голос остается таким же твердым, а взгляд — осязаемо-неприятным; он проходится по маленькому тельцу, по голове, словно мог видеть в темноте, останавливается на дрожащих плечах и, пользуясь бескрайней тьмой, сжимает одну ладонь в кулак. От его ответа сейчас многое зависит.       — Д-да, — тонкий лед, Асаха ступает не глядя.       — И ты также обладаешь ими? — испещряется трещинами, мальчишка вот-вот пойдет ко дну. В смирении Асаха прикрывает глаза.       — Ну же, Асаха! В том, чтобы видеть духов, нет ничего ужасного! — а под закрытыми веками воскресает улыбающаяся мать. Не на шутку перепугавшись от его слез и страха, как он ворвался к ним в жилище, озираясь и крича что-то о листовых духах, «хотящих поиграть», Асаноха нежно успокоила его, разместив на узких коленях темную макушку. — Остальные не могут похвастаться подобной способностью, но именно это и отличает нас от них, делает особенными…       После того разговора он начал гордиться тем, что листовые духи ни с кем другим не могли поделиться насущными проблемами, кроме него, пусть и нежелание быть услышанными посторонними вынуждало их прятаться и разговаривать шепотом. Большего Асаха не умел — даже слушая наставления матери, наблюдая за ее колдовскими руками, создающими буквально из ничего магию, Асаха так и не смог ничему научиться, и даже если бы его начали обвинять во всех смертях и болезнях, опустившихся на поселение, они были бы неправы!       Вот только поверит ли ему кто на слово?       — Да, — и даже так он все равно не видит смысла скрывать. Ведь ему либо поверят и убьют, испугавшись, либо нет и не станут выяснять. — Я вижу духов.       Улыбка посещает старика: ответ правильный дан.       И вместо первоначального желания напугать до поседения, чтоб убежал стремглав и не возвращался, он вскидывает кулак перед собой.       — Что ж, тогда… — и в миг пещера заливается светом, поначалу ослепляя, вынуждая зажмуриться и втянуть голову в плечи, чтобы затем, когда инстинкт самосохранения и страх поймут, что никто нападать не собирается, а свет приглушается до позволительного и не вредящего глазам, открыть веки и удивленно, даже пораженно уставиться на старика: черты его лица в таком ракурсе и свете кажутся еще более резкими, впалыми из-за морщин и преклонного возраста, глаза выглядят уставшими, пусть на дне их теплится, разгорается жизнь, а пальцы будто бы играючи перекатывают меж собой белоснежный шарик — не факел, не что-либо другое из человеческого, немагического… Асаха делает восхищенный вздох. — В этом мы с тобой похожи.       И только сейчас, услышав, казалось бы, фразу, брошенную невзначай, пронаблюдав за светло-голубым огнем, рассыпающимся от знакомого уже опавшего листочка с дерева, Асаха переключается на старика, ловит чужую улыбку — скупую, одними краешками тонкого и длинного рта — только сейчас понимает: его никто не тронет, не убьет.       Чувство облегчения накатывает тайфуном, сносит с ног неконтролируемой усталостью, перенапряжением нервной системы и остаточным пониманием — мамы больше нет, он один — и тем не менее светлой мыслью — надеждой, — что хотя бы здесь, в этой пещере, с этим стариком со страшным голосом и странными вопросами, мальчишкой, который по-прежнему скептично на него смотрит, — с ними обоими он наконец нашел безопасный кров.

***

      Напряжение и последующее за ним облегчение были настолько сильными, что Асаха потерял сознание в ту же секунду, когда инстинкт «Бей или беги» сбавил темп. Беспокойный, поверхностный и ни капли не восполняющий энергию сон без сновидений — Асаха просыпается совершенно разбитым спустя несколько часов, в укромном месте все той же пещеры, рядом — спиной к нему — лежит Кифу, слышится размеренное посапывание и треск костра. Старик развел небольшой огонь в углублении, выкопанном специально для этих целей ранее, прокручивая на самодельном вертеле из деревянных палок, парадоксально подсвеченных голубоватым светом, пойманную рыбу. Поднимающийся дым и запах, способный пробудить аппетит у мертвого, он будто бы ловит свободной рукой; на деле - в едва различимую полупрозрачную сферу, и по велению мысли тут же рассеивает, словно и не было, не мешая свободно дышать и не привлекая никого из посторонних.       Шорох вырывает его из размышлений.       — Проснулся? — Асаха вздрагивает чисто инстинктивно, пусть и с задержкой, страх и опасения собираются подняться в нем повторным потоком, но тело, не получившее должного отдыха, отказывается возвращаться в изматывающее сознание, поэтому мальчишка остается сидеть на месте, слабо кивая головой. Черты старика смягчаются насколько это возможно при всей дряблости обвисшей под глазами кожи и квадратной челюсти с тонкими губами, тогда как Асаха понимает: то, что он принял за жестокость и жесткость, на деле простая издержка возможно строгого, собранного характера, каким обладал, по словам мамы, его отец.       Мама…       — Иди поешь, — замечая и это малейшее изменение в выражении, потупленный взгляд, в котором прослеживается скорбь, пока еще приглушенная выбросом эмоций, старик подзывает Асаху к костру, снимает с вертела приготовленную рыбу и протягивает мальчишке.       Асаха считает, что это неуважение к матери, его тело физически протестует: в желудке образуется тяжесть, на корень языка будто бы давит, сейчас стошнит — но вместе с тем другая половина обольщается запахом; Асаха не ел с самого утра, он хотел нарвать трав и успеть как раз к приему пищи, ведь мама умела из самых невкусных и горьких растений и сухого риса сделать лучшее на свете блюдо. Все под тем же языком копится слюна, а в глазах плывет от недостатка сил и необходимости их восполнить.       Он не осознает, как прошел эти несколько шагов, но крепко ощущает потеплевшую палку-вертел в руках, кусок костистой рыбы, которую старик просит есть аккуратнее, чтоб не подавиться. Подсознание настойчиво подкидывает воспоминания, как Асаноха вытаскивала ему все-все косточки, отдавала уже нарезанные кусочки, и поперек горла встает ком, Асаха чувствует тошноту, накатывающие слезы, как они стекают у него по щекам почти беззвучно, и при этом он запихивает в рот кусок побольше, словно желая пропихнуть с его помощью подступающую истерику вглубь. Он шмыгает носом, несколько раз глотает при отсутствии еды во рту, запрокидывая голову, жмурится — кости и рыбий позвоночник с оставшейся головой отложены на предложенный листок, использующийся в качестве примитивной тарелки, а желудок кажется невообразимо вздувшимся, наполненным и готовым попроситься обратно. Асаха прижимает предплечья к животу, стараясь удержать содержимое внутри и вместе с тем сжимается, слабость тела выливается в невосприимчивость кострового тепла, его берет озноб.       — Как тебя зовут? — вновь отвлекающий маневр.       — Асаха. Асаха Додзи, — и вновь попытка остановить истерику. Никому тут не нужны его слезы.       — Отец есть?       — Нет.       Между ними только треск костра, Асаха инстинктивно напрягается, ожидая следующего вопроса.       — Ну а мать? — который задается на удивление с задержкой, каким-то снисхождением.       — Асаноха, — и слез все же не удается сдержать. — Была…       Асаха захлебывается, скулит, переходит на вой и все это не стесняясь, не скрывая, пытаясь вылить то, что накопилось, в пылающий огонь и тишину опустившейся ночи. Он опускает голову, едва не попадая кончиками отросших темных волос в языки пламени, сжимается в комок и содрогается — тошнота подкатывает с новой силой, но отвращение, скорбь, обида, паника и страх за собственную жизнь, что будет с ним дальше, как он протянет без нее, ее ласковых рук и мудрости, способной пройти через века, — все это нахлынывает, захлестывает и разрывает изнутри. Он кричит. Кричит от боли, в агонии и скорби, слезы заливают лицо, щиплют глаза, попадают на грязное пончо и перемешиваются с грязью, оставшейся на руках при попытке закрыться, хоть как-то заглушить этот вой ладонями; Асаха давит на лицо, хочет оцарапать его ногтями, а после — опуститься на грудную клетку, чтобы ее не сжимало, не выворачивало, хочет вырвать себе колотящееся сердце, чтобы оно перестало саднить и болеть. Чтобы оно перестало биться — как сердце Асанохи совсем недавно.       Время утекает сквозь пальцы, и сколько Асаха потратил едва появившихся сил на истерику и плач, сколько старик еще продержал невидимый барьер на входе в пещеру, чтобы плач ребенка не привлек диких зверей и заинтересованных прохожих, сказать невозможно — лишь постепенно уменьшающийся огонь в выемке говорит о долгой борьбе тела с усталостью, пока наконец не побеждает последняя, и изможденный Асаха с таким же заплаканным лицом не остается сидеть, тупо уставившись в огонь. Он тихо и при этом тяжело дышит, а глаза с покрасневшими белками, наполняются той отстраненностью, какой плещутся умы и тела людей, которым осталось мало чего хорошего в жизни — старик видел таких неоднократно, однако если с такими же старыми, как и он, повидавшими годы мучений, рабства и бедности он не особо хотел связываться, да и благодарности за помощь все равно никакой не выкажут, то ребенок, заставший смерть собственной матери, как она сгорела живьем среди толпы равнодушных и жестоких, способный видеть духов и, возможно, способный перенять часть его знаний, не пропавших в случае его кончины, рождает в нем чувство благосклонности, готовности помочь.       — Вряд ли я смогу заменить мать тебе и Кифу, — возобновляет старик, словно не было истерики и ему не пришлось молчать добрых полчаса, чтобы мальчишка наконец его услышал. Асаха не выказывает признаков заинтересованности — лишь сменяется ритм вдох-выдох, — комфортом тоже не могу особым похвастать, но если тебе совсем некуда пойти, то можешь остаться с нами.       Мимолетный интерес, пусть не резко, не с живым удивлением, которым он всегда отличался, но Асаха поднимает голову на старика, хмурые брови ползут вверх.       — Порой Кифу не хватает общения со сверстниками — я это вижу и не могу ему этого дать, как и не могу внушить идею, что после гибели его собственных родителей и череды несчастий, выпавших на его долю, не всех людей стоит опасаться. Доверять беспрекословно — определенно нет, но постоянно озираться, ждать подвоха, не подпуская ближе — так он лишь навредит себе неспособностью общаться. Вполне возможно, что твое появление сгладит неприязнь, и когда вы останетесь вдвоем после моей смерти, не пропадете при первой же проблеме, — слова о том, что и этот добрый старик когда-нибудь умрет, стискивают грудь Асахи тоской, но предложение остаться с ними, возможно влиться к ним в «семью»… мальчишка опускает голову — Асахе некуда идти, нигде в другом месте ему не будут рады и вряд ли предложат остаться после первого же дня знакомства. — Но одежду тебе придется сменить: она запоминается. Люди, которые случайно или намеренно найдут тебя, могут вспомнить о твоей связи с Асанохой, а значит, нам всем будет грозить опасность.       Асаха опускает глаза: последнее, что осталось от мамы, и старик просит просто так от этого избавиться?! С другой стороны, он принимает его под свое крыло, готов делиться с ним ужином, тогда как в одиночестве Асаху бы давно загрыз лесной зверь или настигли люди…       — Ты можешь оставить ее здесь, как воспоминание, — приходит на помощь старик, кивая куда-то вглубь пещеры. — Но если захочешь выйти наружу, придется надеть то, что мы тебе подберем.       — Спасибо вам — за заботу и возможность остаться, — и радуя старика поразительной учтивостью, привитой матерью, Асаха хочет поклониться. Вот только осекается: имени старика он так и не узнал. — А как я…       — Меня зовут Сэцубей — обращайся чем проще, тем лучше, — произносит он так, словно набирать незнакомых мальчуганов занятие увеселительное и создано особенно для выходных. Сэцубей легко ведет жилистым плечом, даже в лохмотьях выглядя невообразимо мудро и будто бы естественно, и наблюдает, как в глазах Асахи впервые разгорается утраченный огонек.       — Сэ-цу-бей, — одними губами произносит он, стараясь запомнить.       И совсем не замечает, как прямо позади, уже давно прикинувшись спящим, Кифу незримо поджимает губы и резко подтягивает колени к груди.

***

      Ему снится Асаноха. Утонченная и грациозная, она плывет сквозь едва уловимую дымку в абсолютной черноте — единственное светлое пятно и радость в этой жизни, — напевает незамысловатую песенку под нос. После чего замечает его — оборачивается не вполоборота, не отвлекаясь от своих дел, как это бывало обычно, а разворачивается полностью, будто бы неестественно и слишком резко. Чтобы в следующий миг ее добрые и понимающие глаза остекленели, а улыбка, согревающая образ и маленькое сердце Асахи, исказилась в крике агонии и боли.       Пламя. Всеобъемлющее и страшное, оно охватывает тонкое тело в секунду, облизывает одежду, сжигая ту дотла, доходит до бледных рук, покрывает запястья волдырями, заставляет кожу сходить словно расплавленная маска, ногти — трескаться, желтеть, а пальцы скрючиваются, лопаются. Асаноха выгибается — как надломленная кукла: сначала рывком назад, сломив позвоночник пополам, а затем и вперед, попадая светлыми прядями в открытый огонь, вынуждая и их загореться тоже. Костром, легкой бумажкой, они воспламеняются мгновенно, плавятся и стекают отвратительной светлой жижей — по коже лысеющей головы и по плечам. Асаноха покрывается рубцами — лопающимися и при этом наливающимися кровью, которая не может остановить вездесущий огонь.       — А…саха… — неспособная на крик, она сипит. Старается приблизиться, но ноги, поврежденные огнем, не слушаются, не могут переместить ее тело в пространстве, и Асаноха падает на колени. Слышится отвратительный хруст. Вздувшиеся обгорающие пальцы с обнажающимися горящими мышцами царапают незримый пол, она перемещается при помощи них. — Аса… ха…       Огонь затрагивает лицо. Нежная кожа не выдерживает жестокого давления, ресницы плавятся, застилают взор, а слезы мгновенно высыхают, веки трескаются, опаляются, после чего будто бы сгорают дотла, оставляя глаза — ясные, прекрасные и чудесные глаза — на растерзание, они лопаются жижей! Белесой, отвратительной и мерзкой, стекающей вслед за кожей, натянутыми мышцами и оглушающим воплем, пробирающимся в самое нутро.       — Асаха… — он хочет убежать, но ноги будто бы прилипли.       — Асаха… — она протягивает к нему руки с оторвавшимися от них мышцами.       — Асаха… — замогильный голос вот-вот утянет следом за собой.       — Асаха! — он распахивает ресницы. Просыпаясь мгновенно, но не имея возможности подскочить и убежать стремглав. Его тело по-прежнему слабо и сильно тянет; на грудь давит переизбыток чувств, а сердцебиение ощущается где-то в горле, голосовые связки пересохли.       Асаха шарит ошалевшим взглядом по пещере — лучи начинающегося утра в этот раз доходят до него, и все же кое-кто мешал им настойчиво разбудить мальчишку с самого начала. Неопределенно хмыкнув и уперев костистую руку в не менее тонкое и тщедушное, сухое тело, Сэцубей отмечает чужую бледность.       — Приснился кошмар?       Не то слово. Ужасный, не дающий покоя и не унимающийся в мыслях. Асахе необходимо несколько мгновений, чтобы невнятно, еще немного переждав, будто бы и эта вселенная может обернуться очередным страшным сном, ответить.       — Д-да, — он по-прежнему на него смотрит снизу вверх, силы в конечности от сердца перетекают медленно. Сэцубей фыркает в густую бороду.       — Отбрось его куда подальше и вставай: сегодня у нас много дел, — после чего, не дожидаясь ни ответа, ни резкого подъема в знак почтения к старшим, выходит из пещеры, между делом кивнув на горстку жареных каштанов.       Запоздало Асаха озирается: который час? Почему Сэцубей позволил спать ему так долго, если дел невпроворот? Кифу нигде нет, и отчего-то внутри стойкое ощущение, что оно к лучшему. Однако на его месте лежит сложенная тряпка — если Асаха хочет жить по их законам, то стоит слушаться — и, решив не наполнять готовый вывернуться наизнанку желудок возможным раздражителем в виде каштанов, Асаха выходит из пещеры к старику уже переодевшись.       — Какие дела? — сонливо и чуть поникше спрашивает он, но вместо хоть какого-то ответа, Сэцубей лишь хитро улыбается.       — Увидишь.       Не то чтобы Сэцубею нравилось издеваться над маленькими мальчиками — а вытаскивание на свежий воздух мальчугана, вчера потерявшего единственного родственника, никак иначе назвать нельзя — вот только опыт с Кифу, оказавшимся в той же ситуации восемь лет назад, показал, что именно резкое переключение и последующее активное вовлечение в деятельность — наилучший мотиватор жить. Сначала через силу и «не могу, не хочу», через ломоту в костях и скорбь, навалившуюся на тело неподъемной ношей, но с каждым днем потихоньку легче и легче, после чего возрождается самостоятельное желание вставать по утрам и узнавать новое.       По Асахе видно, раньше он был любознательным сорванцом, и пусть мать не говорила ему об этом прямо, но многие нервы наверняка растеряла из-за его непоседливости, теплющейся сейчас на последнем издыхании в мышцах и потухших глазах, и желания засунуть нос куда подальше да в тему позапретнее. А соединив этот портрет с нависающей проблемой Сэцубея в передаче знаний, выход и возможная деятельность находятся практически сразу: Асаха видит духов, Асаха не мог ни с кем поговорить, кроме матери, и если даже видел что-то необычное на прогулке или в поселении, где они жили, вряд ли мог рассказать об этом во всеуслышание или хотя бы громче опасливого шепота. И Сэцубей собирается это исправить, он вполне способен это исправить, но не здесь, не вблизи их постоянного места пребывания.       Поэтому они идут долго, минуют две реки, поселение, всегда казавшееся Асахе далеким краем по рассказам матери и времени, которое она тратила на дорогу, чтобы приобрести продукты, не продающиеся у них в лавках. И при этом пробуждают в нем вопрос: как долго они будут возвращаться домой — однако мысль практически тут же гаснет; последствия кошмара и бессонной ночи, эмоционального и физического выгорания делают свое дело, и уже через час неспешного и беспрерывного хода Асаха начинает запинаться, спотыкаться и цепляться не выделяющейся накидкой из грубой мешковины за ветки кустов, собрав на нее сок встречных ягод и не зная, как будет отстирывать в реке, и сможет ли вообще.       На вопросы, куда они направляются, старик не отвечал, а если и бросал несколько слов, то все они были разной вариацией того, что он «сам скоро увидит», но сколько бы Асаха ни вертел болевшей тяжелой головой, вид не менялся: сплошь лес, высокие деревья, и среди них незримыми звуками хруст веток под ногами и щебетание птиц, спрятавшихся в лиственных кронах. На короткий миг Асаха даже задумывается, что Сэцубею на деле он не нужен, и старик уводит его куда подальше, чтобы Кифу не видел, как ему ломают шею или топят в реке, но тут же отметает отвратительную мысль. Сэцубей же, словно успев прочитать ее, мельком интересуется его самочувствием и предлагает отдохнуть, а, услышав отказ, подбадривает: еще немного, и Асаха «поймет, что длинный путь того стоил».       Ему становится стыдно — за такой явный абсурд, щеки краснеют, а когда старик заинтересованно оборачивается, Асаха зарывается носом в высокий воротник, спасающий от проказливого ветра, и опускает взгляд. Но Сэцубей и не думает обижаться — сбавляет шаг, беззлобно усмехнувшись в седую бороду, да и только.       Пока не останавливается на небольшой поляне, ничем не отличающейся от десятка таких же, которые они прошли и не подумали сделать хотя бы привал. Асаха морщит носик в попытке представить, что могло бы выделять ее среди остальных. Может, распустившиеся на кустах красивые цветы? Асаха не видел таких вблизи их поселения, и если для какого-то блюда или снадобья необходимы свежесорванные лепестки, то тогда понятно… Сэцубей вдруг хлопает в ладоши. Отрывисто и звонко, заставляя неосознанно дрогнуть и оглядеться вокруг.       — Подскажи мне, мальчик мой, что тебе рассказывала Асаноха про духов и окружающий нас мир? — от упоминании матери Асаха хмурится, в глаза возвращается невидимый песок, вызывая приступ тошноты и слез, но настоятельный тон Сэцубея, уверенность Асахи в том, что он знает, что он делает, вынуждают сглотнуть подступивший комок, сморгнуть с ресниц влагу, взглянув вверх, и глубоко вдохнуть через рот.       Ему требуется время, которое Сэцубей дает не раздумывая.       — Она говорила, что все естественное в этом мире насыщено духовной энергией: деревья, трава, даже небо — и то наполнено духами, которых обычные люди не видят и при огромном скоплении могут ощутить лишь малую толику того, что ощущаем мы, — бурчит так тихо, что если бы не сосредоточенность Сэцубея, слова бы потонули в порыве ветра.       — Естественное — и только? — но Сэцубей не дает ему передышки отчаяния. Задавая вкрадчивый вопрос, он насилу выдергивает его в реальный мир, заставляя пусть возвращаться к моменту, когда Асаноха была жива, говорила с ним и могла обнять, но воскрешать больше ее слова и смысл, заложенный в них, нежели их взаимоотношения. Асаха недовольно чешет кончик носа, он определенно не понимает, к чему ведет старик.       — Ну, в глиняных кувшинах их точно нет, как и в деревянных поделках — срубая дерево и придавая ему форму, люди убивают духов, находящихся в них, а потом выставляют это как предмет искусства, оценивая завышено, но по факту куда ниже, чем бесценная душа природы. Эгоистичные поглотители, — и отрезает под конец холодно, надменно, отчего любой другой бы неприятно поежился. Любой — но не Сэцубей, ожидавший подобной реакции и знавший истинную причину тона и подоплеку слов.       Словно мудрый старец, коим он и являлся, Сэцубей окидывает монотонным взглядом небольшую поляну вокруг них, улавливает в ее наполненности и рассредоточенности деревьев и кустов, хаотично разросшейся и выросшей травы что-то свое, непонятное для Асахи сейчас, но, он надеется, станет понятным после.       — И ты считаешь, что люди — создания, не способные видеть духов, — наделены силой уничтожать их душу, сами того не осознавая? — Асаха раскрывает рот, но Сэцубей приподнимает в насмешке кустистые брови, и язвительный, резкий ответ замирает на губах.       Асаха замолкает. Мыслительный процесс вступает в полную силу, чтобы прибавить веса аргументами, однако быстро осекается, округляя глаза: как бы ни пытался он притянуть за уши возможность происходящего, подкрепить природной жестокостью и очевидностью, тон Сэцубея, его взгляд и поведение в целом говорят, что все намного сложнее и иначе, чем он себе надумал. Заметив перемену в лице, старик довольно улыбается, возвращаясь к созерцанию величественного дуба, на удивление выросшего за столь короткий срок. А все потому…       — Хоть тебе и кажется иначе, уничтожить духовную энергию намного сложнее, и не каждый человек, видящий духов, способен на это — что уж говорить об обычных людях. Нет, энергия никуда не девается и не исчезает — она вполне может переместиться в иной мир, населенный такими же духами, оставившими телесную оболочку, где останется навсегда или вернется на Землю в новом теле, или же, тоже возможно, вообще никуда не уйдет, насыщая силой и мощью место, где, казалось бы, уже ничто и никогда не сможет заново расцвести так же ярко, как прежде.       И словно в подтверждение его слов, желая показать и доказать правоту Сэцубея, трава под ногами начинает мерцать. От самых корней просыпается энергия, нарастая свечением, доходя до тонких кончиков практически ярким огнем и соскальзывая под удивленный вздох Асахи, взмывает в воздух мерцающими жемчужинами. Они разрастаются — но не в тех листовых духов, с которыми довелось втайне ото всех играть Асахе, а в других — миниатюрных, и тем не менее имеющих очертания ближе к человеческим: строение, небольшие ручки, ножки, голову и глаза — белоснежные глаза без зрачков, но предполагающие таковые. Они смотрят десятками, сотнями глаз, и все на него, Асаху. Поначалу это даже пугает, мальчишка пятится назад, как если бы они издавали малейший шум, кроме забавных перешептываний на неизвестном языке, и планировали атаковать все вместе, взяв количеством и завидным упорством; но он боится упасть, буквально ввалиться в траву и тем самым погубить духов, рискнувших показаться ему как есть.       Позади раздается хруст. Резкий, сильный, будто треснуло с десяток тонких веток сразу или пошла трещина в стволе дерева… ствол… Асаха запрокидывает голову — нет, не показалось — и едва ли может сдержать восторженный и в то же время испуганный крик, зажимает рот, отступая к озорным духам травы. Полупрозрачные руки вытягиваются из подсушенной, испещренной узором коры — неестественно длинные с узловатыми пальцами, черными ногтями, похожими на когти дикого зверя, — и при помощи этих рук из дерева будто бы что-то пытается пробиться в мир живых, не на шутку пугая неподготовленного ребенка.       — Сэцубей! — мертвецки бледный, Асаха озирается на него, как на последний оплот безопасности, и лишь сильнее поражается: не дрогнув и не почувствовав страха, Сэцубей, наоборот, подходит ближе к выплывающему из дерева чудовищу. — С-Сэцубей?..       Старик тянет к неизвестному руку:       — Не бойтесь, он вас не обидит, — и говорит нарочито нежно, по-отечески, принимая когтистую лапу в свою; из ствола дерева показывается голова.       Вернее, так считает Асаха: нечто черепообразное выглядывает из коры, но вместе с этим наружу выплывают и длинные волосы, схожие со струящимися лианами, о которых Асаха слышал по рассказам путешественников и добытчиков мяса из других поселений, заглянувших на огонек. Они струятся, достигают самой травы, хотя вытягивающаяся шея находится в добром метре над землей, следом появляются узкие плечи, не плененные одеждой, сотканные из духовной энергии — белоснежные и практически прозрачные. На плоской груди и животе чудовище в глазах Асахи останавливается — точно застрявшее или не желающее покидать своего обиталища, оно поднимает голову, пряди волос расходятся в стороны, открывая лицо, и Асахе становится стыдно за раннее описание, свой крик и страх.       Чудовищем оказывается нимфа. С прекрасными, очаровательными чертами — такая же прозрачно-белая, как и духи травы, без единого намека на розовую краску от полученного комплимента Сэцубея, и глубокими, бездонными глазами, лишенными зрачков. Она поворачивается к Асахе, и в том, как расплываются в улыбке ее тонкие губы, обнажаются ровные зубы, которыми дерево никогда не обладало, но вполне мог сформироваться образ, подходящий для представления перед людьми, мальчишка не видит ни капли злости или же недоброжелательного порыва. Она беззвучно смеется с его физиономии, скромно прикрыв рот ладошкой, и также беззвучно обращается к Сэцубею, бесстыже показывая на Асаху пальцем.       Старик качает головой, как если бы слышал хотя бы слово и не одобрял обзывательства его подопечного, после чего поворачивается к мальчишке, не отпуская когтистую и в то же время изящную, тонкую руку нимфы — духа многолетнего дуба.       — Ты задавался вопросом, почему я завел тебя так далеко, ведь рядом с пещерой есть такие же поляны и духи, населяющие деревья, траву, все вокруг? — нет смысла спрашивать, откуда старик знает его мысли — наверняка у Асахи на лбу горело недовольство от долгого пути, поэтому Асаха молча позволяет ему продолжить. — А дело в том, что именно здесь десять лет назад случился смертоносный пожар, истребивший деревья и убивший животных, обитающих в лесу. Почва уже не была способна подарить жизнь хотя бы тоненькой травинке на долгие-долгие годы.       — Но, — Асаха находит явное противоречие между речью Сэцубея и тем, что он видит, — разве возможно, чтобы за такой короткий срок лес восстановился? Люди в поселении пытались посадить деревья вокруг домов, когда мама была еще ребенком, и даже сейчас, когда появился уже я, они не выглядят хоть сколько-нибудь внушительно. В отличие от… — неоднозначный взгляд на толстый ствол дерева, из которого по-прежнему не без любопытства и толики ехидства выглядывает дух. Асаха не заканчивает предложение.       — В этом и заключена магия: люди из поселения взяли несколько семян, вырывая духов из недоступного нам мира, и вместе с тем, как они медленно восполняют утраченные силы, новое их тело — дерево, куст или что-либо другое — так же медленно будет расти и прорастать. Однако здесь, из этого леса, духи никуда не уходили — они насыщали выросшей за десятки лет энергией почву, способствуя активному росту, а когда появилась малейшая возможность внедриться, не преминули ей воспользоваться, оттого разница в росте. И если ты посмотришь вокруг, то увидишь не только тех, кто успел вселиться в деревья, но и тех, кто по-прежнему ждет, когда зародится другая жизнь, и лес сможет стать тем же, каким был до страшного происшествия, — Сэцубей обводит ладонью горизонт, и вновь, словно в подтверждение его рассуждений, откуда ни возьмись в эту самую ладонь тычется белоснежным носом… олененок.       На тоненьких ножках-веточках, немного покачиваясь, однако стараясь выглядеть твердо, как предки — возможно также погибшие в пожаре; без мощных рогов и желания показать, кто здесь главный. Нет, он тычется Сэцубею в ладонь в поисках поддержки, облизывает кожу, выражая благодарность за внимание и возможность свидеться с кем-то, кто не станет убегать в страхе или же захочет вновь навредить восстановленному месту. Заметив любопытствующий взгляд Асахи, он делает несколько шагов к нему.       Асаха улыбается.       — Как бы тебе ни казалось и как бы ни думали остальные из жестоких порывов, энергию нельзя уничтожить, духи живут бесконечно, пока сами не захотят исчезнуть в мире, недоступном для нас, — тихо проговаривает Сэцубей.       Асаха же восторженно-завороженно касается оленьей морды: сначала кончика носа, затем, очевидно смелея, перемещается до макушки, ощущая шерсть, сотканную из духовной энергии. Он ловит каждое движение грациозного животного и вместе с тем, как тот одобрительно реагирует на поглаживания за ухом, заглядывает своими белесыми, но бесконечно живыми глазами в его — темные. Асаха невольно прокручивает заново слова Сэцубея: если энергию нельзя уничтожить, сколько бы обычные люди ни старались, то это значит…       Душа мамы до сих пор жива и витает где-то неподалеку?..       Возвращается Асаха в пещеру — его новый дом — в более приподнятом настроении, нежели уходил. Желудок жалобным звуком требует двойной порции для создания энергии — каштаны он ведь так и не съел, — и время как нельзя подходящее: зенитное солнце припекает затылок и плечи, кожу обдает приятным теплом, а глаза то и дело слипаются. Даже идя спиной к свету, тот нагло отражается от протекающей мимо речушки, влажных травинок и хочет ослепить. Наступает время обеда.       Кифу выходит навстречу к ним из пещеры, уперев кулак в бок, и у Асахи впервые появляется возможность рассмотреть его: нескладный и тощий, как все мальчишки его возраста, с квадратными коленками, выглядывающими из темно-коричневой накидки, расхлябанно подвязанной веревкой на поясе; растрепанный и черноволосый — пряди неаккуратно свисают спереди, сзади собранные тонким шнурком, кожа его необычно смуглая даже для тех, кто постоянно работает в лесу или на рисовых плантациях, а пальцы на свободно свисающей руке крючковатые, обеспечивающие быструю и цепкую хватку молодого и озлобленного на всех хищника. Кифу глядит на Асаху свысока и не только из-за разницы в росте — что-то недоверчиво-острое в его темных глазах настораживает, вынуждает сделать спасительный шаг назад, позволяя Кифу победоносно и все же чуть криво усмехнуться, одного из передних зубов у него не хватает.       — Я думал, вы недалеко уйдете, — четко прослеживаются недовольство и явный упрек. Кифу пытается пристыдить Сэцубея, аргуемнтируя навалившимся голодом и что они обычно едят вместе. В то же время старик, будто не замечая резкого выпада подопечного, безмятежно пожимает плечами.       — Пришлось сделать пару остановок — кости-то мои не молодеют, — Сэцубей демонстративно потягивается, отчего тон, который первым взял Кифу, рассыпается, подросток тупит взгляд в землю, но, поймав любопытство Асахи, возвращает прежнее чувство превосходства. Разворачивается на пятках, ладонью указывая идти за ним. — Как сегодняшний улов?       — Ужасно. Я просидел несколько часов, а все, что смог поймать, это две мелких рыбешки! — его возмущение вполне оправданно, досада выражается в резком взмахе кулаком, но вместо поддерживающего и ободряющего комментария Сэцубей как-то странно смотрит в спину Кифу и на его сокрушения.       Асаха не знает ничего о добыче рыбы, сколько нужно времени, чтобы поймать богатый улов, и от чего может зависеть провал грядущей рыбалки, однако старик куда более опытен; именно он наверняка и научил Кифу рыбачить, обучил тонкостям и хитростям, взрастив будущего помощника.       И это хорошо скрываемое недоверие, притаившееся за густыми бровями и продолжительным молчанием, находит в лице Сэцубея Асаха и расценивает как возможный блеф Кифу. Хотя зачем ему лгать? Если улов был удачный, то значит ли это, что рыбу он успел пожарить и съесть в одиночку — зачем тогда было сетовать на голод, когда они пришли? — или же дело…       Последующий взгляд Кифу дает ответ на неозвученный вопрос. Оторопев, Асаха останавливается: дело в нем. Это очевидно и из количества рыбы — две штуки, ровно столько, сколько им нужно было буквально до вчерашнего дня, до его прихода, чтобы насытиться.       Обида захлестывает волной. Асаха поджимает нижнюю губу под верхней, опускает голову и уже готов убежать как можно дальше, чтобы не доставлять никаких проблем, не становиться причиной ссор и разладов, глаза обжигают горячие слезы, мгновенно застилая мир.       Хватка Сэцубея останавливает за секунду до. Асаха выдыхает одновременно с Кифу — один от облегчения, другой от неожиданности, подкатывающего стыда — но вместо громких слов, упреков и просьбы быть дружнее, Сэцубей рывком усаживает Асаху возле костра, протягивая ему хорошо прожаренную рыбу, и, не удостоив Кифу взглядом, выходит из пещеры, прихватив напоследок тонкую палку, выполняющую роль удочки. Они с Кифу остаются одни.       Рыба в руках Асахи пахнет неимоверно вкусно, аж под языком копится слюна… вот только желудок после недавней сцены уже не особо хочет в себя что-либо вбирать. Тишина режет уши, и Кифу не выдерживает первым.       — Чтоб тебя, — ругается как взрослый и уходит точно так же — поспешными, широкими шагами, не замечая и даже не довольствуясь видом вздрогнувшего Асахи. Рыба в руках постепенно остывает, и Асаха искренне надеется, что все образумится, решится как-то само собой…       И определенно ошибается, еще не зная, чем для них всех это обернется.

***

      Прерывистый шепот матери на ухо:       — Асаха! — и он открывает глаза. Тело такое же тяжелое и не поддающееся контролю, как и на протяжении предыдущих десяти дней, и Асахе нужно время, чтобы ощутить легкое покалывание и возможность пошевелить пальцами, запястьем и выше, полноценно сесть.       — Опять кошмары? — Сэцубей появляется рядом бесшумно, но не вызывает испуга. Асаха потирает глаза, по привычке оглядывая пещеру на присутствие Кифу и, не найдя его, кивает старику.       — Да, — неосознанно поджимает губы. Желание избежать расспросов сейчас сильно как никогда. — Мне снилась мама. Снова.       Сэцубей молчит. Услышав еще несколько ночей назад протяжные стоны, тщетные попытки вырваться из цепкого кошмара, который не хочет ни отпускать, ни становиться чуточку светлее, а затем услышав и детальный рассказ, как во снах скорбящего сына мать раз за разом сгорает заживо, протягивая к нему свои костлявые руки, он уже тогда понял, что дело плохо, и так просто и быстро оно не прекратится.       Поэтому он дожидался наступления ночи, пока Кифу и Асаха мирно заснут, а луна поднимется достаточно высоко, чтобы самого наблюдательного сторожа заставить протяжно зевнуть, и возвращался в поселение Асахи, разыскивая, куда злые и «отомстившие магии» люди могли сбросить Асаноху и тех, кто стал им в какой-то момент жизни не угоден. Сэцубей рыскал по задним дворам, скрываясь в тени, по мусорным ямам, выкопанным для гниющих отбросов со специфическим сладковатым запахом, таился от любопытных и попросту неспящих, уже думал рискнуть и пробраться в дом к тому, кто имел достаточно власти, чтобы привести в действие смертный приговор…       Как неожиданно ему улыбнулась удача — оглушающая и вводящая в ступор, способная перевернуть жизнь и многое поменять в психике маленького скорбящего мальчика, Асахи. Сэцубей вполне мог показать ему итоги поисков, провести обряд погребения, положив конец ночным кошмарам, вот только… примет ли Асаха такую реальность? Не изменится ли в нем и его без того нестабильном характере что-то, уничтожив крохи остаточного светлого? Сэцубей не знал.       — Я нашел ее, — но Сэцубей готов попытаться. Прочистив горло и не рискнув впервые посмотреть на надежду Асахи, старик добавляет тише. — Вернее, то, что от нее осталось.       — Где?! — если бы Кифу находился сейчас в пещере и спал, то проснулся бы от крика. — Сэцубей, где она?! Покажи мне, пожалуйста! Сэцубей!       И если первые просьбы разят нетерпением и горечью, Асаха цепляется за одежду старика в надежде, что сможет склонить к нужному ответу, то с каждым последующим словом, буквой, его голос дрожит все больше, прерывается всхлипом и наконец перетекает в откровенный плач. Как же он скучает по маме!       Сколь добрым бы ни был к нему Сэцубей, к сожалению, он никогда не сможет заменить Асаноху. И Сэцубей это понимает, равно как и то, что глубокие тени под глазами мальчишки и повышенная бледность, которые удается разглядеть при магическом освещении доброго духа — результат неимоверной моральной и физической усталости. Асахе нужен отдых, иначе дело будет плохо.       — Сэцубей!       — Я отведу тебя к ней, — резко прерывает его, осекая. Неожиданная тяжесть наваливается на Сэцубея, и, вдыхая в легкие вместе с воздухом ту надежду, ожидания, которые никогда не оправдаются, старик едва не сгибается пополам, опуская грубые ладони на крохотные плечи. — Но ты должен быть готов к тому, что то, что ты увидишь, тебе не понравится. Они очень, очень жестоко поступили с ней.       Это Асаха видел. Не принимая мольбы и просьбы отпустить, игнорируя крики и нечеловеческую агонию — они наблюдали и рукоплескали, пока Асаноха не замолкла в языках пламени насовсем. И если Сэцубей считает, что Асаха испугается, вскрикнет и тем самым выдаст их, то ошибается.       — Я готов, — намного серьезнее произносит Асаха. Неуклюже утерев подсыхающие слезы, мальчишка возвращает себе парадоксальную разумность взрослого человека и зарождает в старике неописуемый и тем не менее приятный коктейль чувств. Хватка на плечах становится мягче.       — Тогда выдвигаемся ночью.       — Хорошо.       После их разговора время потянулось необычайно медленно, и если Сэцубей занял себя приготовлением травянистой настойки — сначала ушел недалеко для сбора необходимых трав, набрал из реки воды, развел костер, насытив пещеру терпким ароматом хвои и горечью подгнивающих цветов, — то Асахе ожидание давалось куда труднее. Он едва мог усидеть на месте, разрываясь от мыслей и предположений: где находится мама, что с ней, как она ощущает себя в образе витающего бесплотного духа (напугает ли она его так же, как древесная нимфа?), — и под вечер доходит до такого взвинченного состояния, что даже неуместные комментарии неблагосклонного Кифу пролетают мимо. Со сбора еды он приносит все те же каштаны, которые необходимо пожарить для тонкого вкуса, из вежливости предлагает и Асахе подкрепиться, но Сэцубей на удивление высказывается против: будет лучше пойти на пустой желудок. Асаха не противится — сейчас он вряд ли что-то сможет принять в себя, — Кифу же оскорбленно вскидывается, после чего пыжится и уходит есть один.       На мир вокруг пещеры как-то неожиданно и резко опускается темень. В легких Асахи кислород кончается, организм буквально встает на дыбы: «Пора! Время пришло! Они вот-вот начнут выдвигаться!» — и ждать становится совсем невмоготу.       — Еще рано, — но Сэцубей настойчиво удерживает за руку, и Асаха вынужден повиноваться. Как бы ему ни хотелось ускорить ход жизни, усыпить бдительность всех, с кем они могут повидаться, они дожидаются полуночи, чтобы привести в действие опасный и животрепещущий план.       Вокруг зловещая темнота, тишина давит на уши, а из всего видимого и невидимого лишь хрусту под ногами Сэцубея можно доверять. Ориентиры расплывчаты и больше похожи на блуждание в черном молоке — таком же вязком и полном чего-то, что мало ощущается кожей, но вполне способно свести с ума самых стойких. Асаха нервно сглатывает ком, прикрывает трепещущие ресницы и продолжает красться за Сэцубеем, надеясь, что и дальше не послышится вокруг ни шепота чужаков, ни легкой поступи возможных диких лисиц.       Они огибают его бывшее поселение. В землянистых домиках с хлипкой, соломенной крышей отсутствует какой-либо свет, главная площадь пуста, и даже тот мелкий скот, который умудрился завести самый рискованный и богатый из поселенцев, не показывает любопытных морд, будто не желая никоим образом связываться с ними и их возможно неественными и грязными делами.       «Хотя кто еще тут грязен и неестественен», — с обидой думает Асаха и продолжает воровато красться под самым забором, то и дело поднимая голову и прислушиваясь: тишина не перестает одновременно пугать и удивлять, отдавая крайней степенью мистицизма и поглощением любого звука. Тропинка, по которой они бредут полусогнувшись, сужается и уходит куда-то вниз, потоптанная, жухлая трава едва доходит до лодыжек, чтобы пощекотать голую кожу, а стоит сделать еще с десяток шагов, как до обоняния долетает сладковатый аромат. Асаха в ужасе останавливается.       Так пахнет гниль. Когда-то давно мама взяла его выбросить накопившийся мусор, и они шли далеко-далеко от поселения, где была вырыта огромная яма с различными остатками пищи, мертвыми мелкими животными, которых по той или иной причине не стали есть, и уже тогда, не подходя близко к месту, его глаза пробило на слезы от рези и зловония, Асахе захотелось развернуться и побежать прочь, вдохнуть свежего воздуха, ведь такового вблизи мусорной ямы не водилось; Асаноха пошла дальше одна, приложив к носу ароматизированную тряпку, и больше не предлагала вернуться — ни на следующий день, ни через месяц. Асаха тогда запомнил этот сладковато-горький, мускусный запах, оседающий неприятной слизью-слюной на кончике языка, но сейчас, подбираясь к пункту назначения и морально готовясь к тому, что увидит, он ощущает запах в разы хуже, в разы слаще и отвратительнее; он с трудом удерживает обед в желудке и понимает, почему они отказались от ужина.       — С-Сэцубей, — он сгибается пополам, упираясь ладонями в колени, дышит поверхностно через рот. Глаза застилают слезы, и Асаха позволяет им скатываться по щекам, орошать землю, в черноте которой не видит ни травы, ни возможных букашек. Старик оборачивается, но вместо привычных слов поддержки, предложения вернуться домой, тяжело выдыхает, качая головой.       — Дальше будет хуже, — и отчего-то в Асахе не появляется сомнений, что он преувеличивает или хочет напугать.       Они ждут с минуту, чтобы Асаха смог привыкнуть — хотя кого он обманывает? К этому запаху невозможно привыкнуть! — и, подперев ладонью нос для минимизации вдыхаемого амбрэ, продолжают путь.       Шаг, второй, третий. Асаха не тешит себя тщетными надеждами, и когда земля неожиданно кончается обрывом, а запах выходит за границы невыносимых и токсичных, он остается стоять на ногах благодаря силе воле.       И все же внутри него что-то переворачивается от ужаса и страха, ведь вера верой, но выкопанную яму, полную трупов крупного скота и некогда живых и давно мертвых людей, маленький Асаха видит впервые.       Обглоданные останки или совсем свежие тела, еще не переполнившиеся трупными газами, без бордовых пятен и крови, просочившейся сквозь рваные повреждения; крупные кости, скелеты бывших животных, превосходящих по былой мощи Асаху вдвоем или втрое, теперь жалко разбросаны то тут, то там, напоминая больше бессмысленную, не реалистичную декорацию; разлагающиеся трупы людей — умерших от болезней или старости, умерших насильственной смертью, потому что были кому-то неугодны, или же естественной в кругу близких друзей, пожелав в последние минуты жизни всего самого наилучшего и не затаив никаких обид на продолжающих жить. Внутренние органы, которые оказываются далеко не «внутри», а разбросаны по округе, вытекшие глаза и опустелые глазницы, иссушенная кожа, окровавленные пальцы со сбитыми или полностью слезшими ногтями, под которыми вполне могла храниться кровь тех, кто покусился на убийство ближнего, совершив тем самым грех, растасканная одежда не побрезговавших кровью, грязью и источающими душное зловоние экскрементами — присмотревшись близко к какой-то женщине (вернее, Асаха лишь по длинным тонким волосам и отсутствию растительности на лице предполагает, что это женщина со впалыми щеками), он видит, что ее мочки разорваны, а некогда украшавшие их серьги — наверняка подарок близких людей, не имеющий особой ценности в реальном мире, — давно отягощают карман разбойников и тех, кому не хватает совести и чувства такта оставить хотя бы мертвых в покое, они и без того достаточно натерпелись.       Асаху тошнит, Асахе становится дурно, и никакой ладонью, задержкой дыхания он не может остановить отвратительный процесс — когда трупный запах, его зловоние и вездесущность цепляются за кожу, проникая под одежду и оседая в ее складках, скапливаясь, чтобы в следующий раз сильнее вдарить по ноздрям, раздраженной слизистой. Он отворачивается, но лучше не становится. Глаза все так же слезятся, точно в них насыпали песка, и любая попытка проморгаться раскатывает невидимые острые песчинки по глазному яблоку, заставляя почти физически кровоточить.       — Держи, — но Сэцубея словно не беспокоит ни вонь, ни бесчисленное количество тел, от которых эта вонь исходит. Он протягивает Асахе небольшую склянку, при открытии обнаруживается бесцветная мазь с легким травянистым запахом. — Намажь под носом. Слабо, но поможет здесь находиться. Ты взял то, о чем я тебя просил?       Асаха кивает. Выполнив указания, мальчишка не может сказать, стало ему хуже или лучше: резкий запах разложения и сброшенных экскрементов до сих пор сводит с ума и вряд ли испарится, но Асахе отчего-то кажется, что это больше необходимо для самоуспокоения, отвлечения и надежды на быстрое исполнение плана. Он достает из-за пазухи темно-синюю ткань, которую успел изучить до растянутой ниточки, и встряхивает на ветру — она безбожно пропитается, как и все вокруг, тошнотворным смрадом, — увидев мокрый уголок, не замеченный раньше.       — Молодец. Боюсь, я не смогу спуститься, тебе придется справиться с этим в одиночку, — произносит он, чем несколько вводит в ступор Асаху.       Зачем спускаться? Туда?       Разве не Сэцубей говорил, что энергию нельзя уничтожить, что она живет, витает вокруг и появляется тогда, когда сама того пожелает? По такому принципу, если мама будет уверена в своей безопасности, она может появиться, указать, как и где лежат ее… ее… где лежит она.       Все это вырывается из Асахи безудержным, эмоциональным потоком, ткань темно-синего пончо с белыми звездами дрожит в его кулаках.       — Ты говорил!       — Я не отказываюсь от своих слов, — мягко, но в то же время твердо перебивает Сэцубей. Асаха нетерпеливо, гневливо дыша и продолжая задыхаться от круговорота мыслей и нестерпимого запаха, смотрит на него, ждет ответа. — Энергия действительно не исчезает в никуда, духи некогда живой природы остаются на своих местах, чтобы придать ей сил, или же возносятся в иной мир. Но с людьми все иначе.       — А как? — отрывисто, звонко. Асаха слышит в собственном голосе слезы, и на этот раз причиной тому не яма, где они стоят.       — Люди, умершие неестественной смертью, против воли остаются на земле до тех пор, пока все то, что их гложет — обида, злость, незавершенные дела — не исчезнет, — вот, значит и мама должна быть здесь! — Но те, кто отпустил все людское, став выше низменных обид, пусть даже на собственного убийцу, отправляются в мир духов и обретают покой, который они заслуживают.       Асаха моргает. Второй раз, третий, смотрит перед собой, себе под ноги, оглядывается, очевидно нечто выискивая, а когда пустота вокруг них не озаряется полупрозрачным светом, силуэтом матери, грудь в отягощении сдавливает: ее нет. Асанохи, умершей ужасной насильственной смертью, сгоревшей заживо и сгорающей вновь и вновь в его снах, возвращающейся в его мысли и сны с определенной целью, просящей, зовущей его за собой, Асанохи, у которой должно было остаться как минимум одно незавершенное дело и бесконечная обида, непрощение и неприязнь к тем, кто ее убил, здесь нет.       А значит в этом мире чего-то, что удерживало бы ее, тоже нет.       — А как же… — всхлип, новая слезинка. — Как же я? Неужели, она не осталась ради меня?       — Тебе следует понять, что ей выпало счастье — покинуть землю так быстро, — хоть Сэцубею и не нравится разбивать детские мечты, он смягчается в речи, нежно поддевая слезинку на лице Асахи. — Духи, которых гложут незавершенные дела, испытывают необычайные приступы боли, их тяготит само существование, а проходящие мимо люди, неспособные увидеть их, поговорить, лишь сильнее бередят душевную рану, тем самым превращая жизнь после смерти в ад. Неужели ты пожелал бы Асанохе подобной участи?       Асаха поджимает губы — брезгливо по отношению к своему эгоизму, пристыженно за то, что не подумал об этом с такой стороны. И все же кое-что не сходится.       — Но если бы она вправду обрела покой, то стала бы мне сниться в кошмарах? — хмурая складка недоверия пролегает меж бровей. Кажется, Асаха начинает привыкать к смраду, витающему вокруг. Асаноха ведь не просто ему снится — она зовет его с собой, в мир духов или куда-то еще, разлагается перед ним, обнажая все то, чего ребенок его возраста, да и вообще человек, не должен видеть.       — Ты — ее сын, Асаха, и при рождении, как и любая другая мать, пусть люди об этом и не догадываются, отдала тебе частичку своей души. И если сама Асаноха давно простилась с нашей землей, то частица внутри тебя мечется и горит, ищет успокоение, которое можешь дать ей только ты.       Значит, он сам является причиной своих же кошмаров? Вынуждает возвращаться маму к нему вновь и вновь, потому что часть его души не смирилась со смертью Асанохи? Это ужасно. Неправильно и горько, хоть она подарила ему жизнь, часть своей души, Асаноха не заслуживает мучений — ни в каком виде, ни где бы то ни было вообще!       — Я сделаю это, — шмыгая носом и вдыхая тошнотный запах, от которого не спасает травянистая мазь, Асаха морщится в омерзении: если его выворачивает наизнанку наверху, то как он будет искать останки матери среди других тел внизу. — Я готов.       Он лукавит, и Сэцубей это видит, но ничего не говорит. Коротко кивает, выуживая из-за пояса небольшой мешочек, а оттуда — зеленый порошок: Сэцубей резко выдыхает, и подхвативший ветер рассыпает пыль по яме.       Поначалу пыль бесследно пропадает, чтобы вмиг живо разгореться в мешанине из человеческих и животных тел. Она разливается светом в нескольких местах, призывая обратить удивленное внимание Асахи, перемешанное с чисто инстинктивным страхом и желанием бежать.       — Я смог собрать лишь чуть-чуть необходимых ингредиентов, поэтому у тебя не так много времени, малыш, — слова Сэцубея вынуждают поторопиться и, самое важное, переступить через порог омерзения и брезгливости, который возвышается над нами тогда, когда сознание все еще надеется на возможность неучастия.       Асаха старается поначалу аккуратно спуститься — ухватиться не за что, а влететь с разгона в гниющие останки не пойми кого ему хочется меньше всего, — однако, пошатнувшись раз, второй, он понимает, что чем больше аккуратничает и медлит, тем выше шанс свалиться кубарем вниз, да и время поджимает. А поэтому, глотнув не особо свежего воздуха, поперхнувшись от щекотки в горле из-за отравы и смрада, он соскальзывает по склону, под конец теряя равновесие и падая ладонями прямиком в чужой пищевод.       Одним богам известно, как Асаха не заорал: истошно и протяжно, крик умер в глотке, упал в желудок вместе со слюной, после чего тот свернуло в узел. Асаха хочет прижать ладонь ко рту, чтобы сдержать рвоту, но видит свою же ладонь, в чем она испачкалась, и это отбивает всяческое желание. Он одергивает себя насилу — чем больше он будет отвлекаться, тем меньше успеет, а долгие копания чреваты неприятной встречей с людьми. Поэтому с невиданной прытью Асаха минует чужие останки, не задумывается, что это за жижа, которая вытекает из чьего-то поврежденного живота и над ней летают мухи, или как убили то или иное животное, почему у этого волка такой испуганный, застывший взгляд, устремленный прямиком в самую душу. Он проходит все препятствия и подбирается к самому важному, дорогому и любимому, обнаруженному совершенно случайно, по принципу «идти к большему свечению»: из-под кучки тряпок Асаха вынимает череп Асанохи.       Серый и чрезвычайно хрупкий, хрустящий в одних пальцах, покрытый местами копотью и чьей-то кровью — все, что от нее осталось и чем она стала после трагичной смерти. Асаха не выдерживает, позволяет себе уронить слезинку, ведь не так он представлял конец — он вообще не думал, что конец для Асанохи когда-нибудь настанет! — его смерть казалась куда ближе и ощутимее, нежели ее, и вот как оно все обернулось… Асаха прижимает череп к груди, ласково пытается стереть остатки грязи, а когда мысленно напоминает себе об оставшемся времени, разворачивает темно-синюю ткань с белыми звездами — ее творение, — чтобы укутать его и последующие найденные кости.       Коих оказывается немного — Асаха не допускает мысли, могли ли поселенцы оставить себе большую часть в качестве трофея, он откапывает разбросанные то тут, то там частички родной матери, а когда находит большую и крепкую на вид кость, в его руках она рассыпается, ломается пополам.       — Прости! — вырывается из него жалобно, Асахе будто бы дают под дых, и становится совсем тяжело. Он смотрит на утекающую сквозь пальцы костную пыль, пытается ее как-то собрать, но лишь сильнее сжимает остатки кости, чем вызывает кривые трещины и хруст, который никогда не забудет и который станет новым кошмарам по ночам и наяву.       — Поторопись, малыш, — Сэцубей, видя его отчаяние, настойчиво отвлекает от идеи вскочить и побежать сломя голову, куда угодно, преследуемый мрачными мыслями и желанием броситься со скалы. Ведь Асаха жив, а мама — нет. Голос старика возвращает мальчишку в реальность, вынуждает увидеть, что время действительно на исходе, и те кости, что Асаха уже положил на ткань, начинают блекнуть, а последняя косточка — последний огонек в этом кошмаре — призывно мерцает. У него буквально секунда, чтобы успеть.       — Есть! — хватая маленький осколок, возможную коленную чашечку, он собирает сокровища вместе. Асаха затягивает тканевый узел, взбирается по склону, подавая Сэцубею драгоценную ношу, и вылезает сам. Перепачкавшись едва ли не полностью, он вдыхает воздух, который теперь кажется намного чище и свежее, чем там, на самом дне.       — Ты молодец, Асаха, — произносит Сэцубей в надежде подбодрить, и это помогает. Отряхивая грязные ладони о темную накидку и молясь, что никто не увидит ее на свету прежде, чем он успеет постирать, Асаха забирает сверток с останками матери и кивает.       — Пошли, — одна кошмарная часть подошла к концу, осталась другая.       Они выходят на прежнюю дорогу, как вдруг…       — А ну стоять! — громкий бас подкашивает коленки. Асаха буквально приседает от страха, а сердце охватывает паника — на виски обрушивается шквал из молоточков-мыслей, и все они панически перемежаются, давят: их поймали? Кто-то видел, как он доставал кости? Что будет теперь? Их убьют?       Глаза наполняются слезами, но мальчишка все же находит в себе силы не упасть и не разрыдаться. Свет от горящего факела тусклыми неровными лучами расходится в чернеющем небе, освещает камни под ногами и грязное лицо Асахи. Ему кажется, что по его виноватому, испуганному лицу человек все поймет, однако стоит Асахе полноценно развернуться, страх отходит; молчание Сэцубея лишь подтверждает мелькнувшее предположение, а смятение, обоюдное волнение, отраженное в рослом и все же безобидном на вид мужчине с костистым лицом, окончательно ставит точку в вопросе безопасности. Очевидно испытывая проблемы со сном, он решил прогуляться, и двое проходимцев — низкий и высокий — поначалу привлекли его внимание, а после — напрягли, словно затевали сжечь поселение, пока все спят.       Мужчина как-то неоднозначно кренится корпусом на бок, отчего Асаха хочет спросить, нужна ли ему помощь, испытывает он мучительную боль? А после замечает его бегающие глаза — от тропинки, ведущей к поселению, и обратно на них: мужчина боится — их и возможных последствий своего любопытства куда сильнее, нежели им с Сэцубеем стоит бояться его. И все же Асаха, прижимая к себе крепче узелок с останками матери и надеясь, что неоднозначный звук расслышал лишь он, сам мельком осматривается вокруг: уж если мужчина ищет пути отхода, то и им стоит быть начеку.       — Кто вы и что делаете здесь так поздно? — Сэцубей в ответ на повышенный, слабо дрожащий тон, поднимает ладони, растопырив пальцы — показать испуганному человеку с факелом, который можно использовать как горящий кол, абсолютно пустые руки куда более разумная идея, чем пытаться спрятать нечто, что принадлежит тебе по праву.       — Мы всего лишь путники, — мягко заверяет, улыбаясь под густой бородой, пусть при минимальном освещении напуганный мужчина вряд ли сможет увидеть или расценить ее как миролюбивую улыбку. — Мой сын второй день мучается кошмарами, и я решил, что небольшая прогулка по свежему воздуху поспособствует быстрому засыпанию.       Мужчина скептически оглядывает сначала старика Сэцубея, потом косится на Асаху: логичный вопрос напрашивается сам собой, и Асаха бы наверняка задумался задать его позднее, если бы теплое чувство не затронуло грудную клетку. «Сын»… так необычно, пусть это и очевидная, вынужденная ложь.       — А не староват ли ты быть отцом? — с явной задержкой, обдумыванием и прикидыванием предполагаемых возрастов обоих, скептично спрашивает мужчина. Рука с факелом расслабляется. Тема хоть подобрана странная для разговора среди ночи, но сбрасывает оцепенение с Асахи и скованность любопытного ужаса с самого мужчины; Сэцубей беспечно пожимает плечами.       — Пока есть порох в пороховницах, не вижу причин откладывать простейшие потребности, — невозмутимая фраза, вызывающая у незнакомца понимающую ухмылку, а у Асахи вполне объяснимое желание заткнуть уши: сколько он слышал от подрастающих мальчишек, бдящих за девчонками, сколько видел, как другие парни и мужчины смотрели на маму, и ему становилось дико мерзко и обидно — Асаноха не заслуживала такого внимания, а у других не хватало такта и банальных мозговых извилин придержать свои комментарии при себе.       — Наш человек, сколько ни говорю такого жене — она все отнекивается! — но, кажется, мужчине этого достаточно, чтобы окончательно расслабиться. Он перекидывает свободную руку на шею Сэцубею, точно они были знакомы лет двадцать, и вразвалочку вместе с ним направляется вверх по тропинке, где если повернуть направо, можно заново войти в поселение, а налево и еще недолго прямо — выйти к их пещере. Старик жестом указывает идти за ними, и Асаха немного вырывается вперед — не дай духи мужчина увидит вероятно знакомую темно-синюю ткань, усыпанную теперь уже серо-коричневыми звездами, услышит странноватый хруст, и решится задаться неприятными вопросами. — Как зовут мальца?       Но вместо этого он задает куда более логичный и куда более неудачный в их ситуации вопрос.       — Хао, — однако Сэцубей и тут словно продумал все наперед, а поэтому его голос, теплый взгляд, который ловит Асаха в полуобороте, говорят лишь о нескончаемой доброте и трепете к ребенку, как если бы он действительно был его сыном.       Асаха поворачивается обратно, приподнимая плечи, а внутри сталкиваются противоречивые чувства: бесконечная благодарность к Сэцубею — за то, что он появился в его жизни, позволил зайти так далеко не только в одиночку, но и сопроводил его, выгородил сейчас, — и бесконечная тоска — ведь они только притворяются родственниками, тогда как настоящий родственник Асахи лежит грудой костей в тряпичном свертке.       — Ну, удачи вам добраться, — они прощаются на развилке, как с другом из прошлого — крепко обнимаясь, хлопая ладонью по спине, и мужчина с его пусть кривоватой и без пары зубов, но все же улыбкой уже не кажется таким страшным, как в первую минуту. — Может, все-таки переночуете у нас? Разбужу жену — она постелит.       — Нет, нам идти тут недалеко, — вежливо отказывается Сэцубей, а когда разворачивается на пятках, подходя к Асахе, мужчина внезапно спохватывается с еще одной загадкой.       — Слушай, а как тебя зовут-то? — доводя Асаху до тихого фырканья: предложить крышу и постель человеку, имени которого ты не знаешь, — удивительно, как этим еще нагло и жестоко не воспользовались.       — Сатоши, — Сэцубей невозмутимо лжет и здесь, с благодарностью принимая ответное «Айвори». После чего они наконец расходятся, и если Айвори вдруг решит справиться о неких Хао и Сатоши, то вряд ли выйдет на Асаху и Сэцубея.       Какое-то время они идут молча. Асаха то и дело бросает на Сэцубея любопытствующие взгляды, которые тут же прерываются, стоит старику поймать один, а сам Сэцубей расслабленно следует по заученному наизусть пути, пока не закидывает руки за голову, довольно усмехаясь.       — Надо же, чуть не попались, — пройденное расстояние позволяет говорить об этом прямо, пусть и с некоторой осторожностью в виде обоснованного шепота. Асаха останавливается с ним рядом и застает то, как Сэцубей улыбается широко-широко, во всю наполовину сохраненную улыбку. — Я уж подумал, что твоя добрая натура не выдержит обмана, и ты меня перебьешь, но нет. Ты держался молодцом, Асаха.       В том, как Сэцубей один выполнил почти весь план, говорил на отвлеченные темы, лишь бы чересчур любопытный Айвори не заглянул в сверток Асахи, включил все свое обаяние и способность склонять людей на свою сторону? Асаха был молодцом лишь в том, что держал язык за зубами, однако Сэцубей все равно благодарит и хвалит его.       — О, — только и вырывается из тонких губ Сэцубея, когда Асаха внезапно прижимается к нему, стискивая свободной рукой в объятиях. Между ними хрустит сверток с костями Асанохи, и Асаха всеми силами пытается удержать подальше от себя мысль: он только что был буквально в десяти шагах от места, где сожгли его мать, а его хотели сжечь следом.       — Спасибо, — ладонь Сэцубея прерывает нарастающую мелкую дрожь, после чего поднимается до темных волос, ероша шелковистые пряди. Асаха принимает позабытые ласки и с грустью вновь вспоминает о маме: Сэцубей гладит иначе.       — Пока еще не за что, — он опускает взгляд вниз, в то время как Асаха задирает его вверх, не разрывая объятий. — Мы должны похоронить ее, и лишь тогда, когда Асаноха обретет покой, а ты сможешь наконец-то выспаться, я буду действительно достоин благодарности.       И сколько бы Асаха ни упирался в ошибочности суждения Сэцубея, кое в чем старик был прав: ночь еще не закончилась. И дополнительная тяжесть ощущается «сверх», когда вместо спящего «дома» они обнаруживают недовольного Кифу, сидящего на камне возле пещеры и явно ожидающего их. Стоит им попасть в поле зрения, как он резво оказывается на ногах, торопливо подходит к ним:       — Где вы были?! — и в этот раз его не заботит, что кто-то услышит или сможет прийти на крик. Ему нужно выпустить пар, поэтому Сэцубей даже не думает попросить его снизить тон или вспомнить, что он, вообще-то, разговаривает со старшим.       Нет, вместо наставлений, Сэцубей кивает на Асаху — в частности на сверток, содержимое которого Кифу беспокоит меньше всего, — и не поддерживает горячность и крик подопечного:       — Я не мог отпустить его одного, — но подобная откровенность для Кифу — словно удар под дых. Опешив, он раскрывает рот.       — Вы вернулись туда?! Вы в своем уме?! — пусть говорит «вы», но подразумевает одного конкретного человека. Кифу не удостаивает Асаху даже взглядом, а тот в свою очередь боится возразить: доля правды в этом есть. — А если бы вас поймали?! Что бы вы делали тогда?!       — Да ладно тебе, Кифу, Айвори не такой уж и плохой человек, — старик! Ох, как же Асахе захотелось закричать! Одернуть, не развивать конфликт, который и так вот-вот выльется в нечто неконтролируемое и жаркое — Кифу от удивления дышит поверхностно, грудь резво вздымается, а изо рта готова вырваться гневная тирада, — но будь неладно легкомыслие Сэцубея или же его нежелание что-либо утаивать от Кифу, ему однозначно не следовало это знать!       — «Айвори», значит… — обманчиво тихо начинает Кифу.       — Это была моя идея, — но стоит Асахе, набравшись храбрости, вступиться за молчаливого старика, Кифу одаривает его уничтожающим взглядом настолько сильным, что все чувство вины, апатия от потери матери, злость на самого себя за недальновидность и неспособность совершить вылазку в одиночку вмиг накатывают цунами, заставляя подавиться словами и слезным комком.       Сэцубей ведь и вправду не виноват…       — Нам нужно еще кое-что доделать. Ложись спать, Кифу, мы скоро вернемся, — очевидно устав выслушивать обвинения, Сэцубей утешительно кладет ладонь на подрагивающее плечо Асахи и молчаливо наблюдает за изменениями в лице Кифу: раздражение, злость, медленное принятие и обида, с которой ему предстоит что-то сделать, но позже.       — Спокойной ночи, — буркает он, направляясь обратно к пещере, тогда как Сэцубей с Асахой одновременно выдыхают: хвала богам, сцена не растянулась надолго.       И пусть осадок внутри Асахи остался и продолжает неприятно жечь грудную клетку, Сэцубей перехватывает дальнейшую инициативу: бережно уводит за плечо в сторону. Недолгие пятнадцать минут ходьбы, освещенные волшебными духами окружающей природы, подводят их к поляне, для шокированного Асахи распустившейся чересчур рано — будто бы специально для этого момента. Также он отмечает небольшой венок, сотканный из белоснежных маленьких гибискусов (наверное, той самой древесной нимфой, испугавшей его своим появлением), и выкопанную могилу.       — Какой бы ужасной ни была ее смерть, последнее пристанище не должно быть таким же, — произносит старик, пока Асаха с грустным восторгом, вперемешку с проклятиями — почему он вообще восторгается? Разве он не должен быть расстроен и всецело поглощен скорбью?! Как он смеет?! — осматривает подготовленное место.       Надо же, Сэцубей не только успел изготовить зелье, пока он метался из стороны в сторону, глупо ожидая наступления ночи, но еще и выкопал могилу — в одиночку или заручившись подмогой духов; Кифу вряд ли бы стал помогать, узнай для чего.       И от этого Асахе становится хуже: он настолько погрузился в ожидания и грезы, что сделает все на раз-два, что даже не побеспокоился о главном, и если бы не Сэцубей… теплая ладонь пресекает поток слез. Асаха безмолвно поднимает подбородок, заплаканными глазами глядя на мутный силуэт старика перед собой, тогда как Сэцубей не видит ничего плохого ни в неподготовленности мальчика, ни в том, что ему пришлось поработать одному. Единственное, что его действительно беспокоит…       — Не думаю, что Асанохе понравилось бы, как ты бессмысленно коришь себя возле ее могилы.       Асаха пытается высказаться, сказать, отчего в итоге давится собственным всхлипом; темная челка закрывает такие же темные глаза.       — Но я… я должен был подумать…       Сэцубей лишь беззлобно-снисходительно вздыхает.       — Сказал бы «еще успеется, наберешься опыта», да только такого опыта желать тебе не хочется, — положив и вторую ладонь Асахе на плечо, Сэцубей опускается перед ним на колени: ведь если мальчик не хочет посмотреть на него, Сэцубей сделает это за них обоих.       Вина, скорбь — чувства, которые не должны беспокоить молодое сердце раньше срока, но которые с ужасающей лихвой опустились на неподготовленную душу; как бы Асаха ни любил Асаноху, как бы безосновательно ни винил себя в ее смерти и жалел о несуществующей возможности предотвратить трагедию, ему придется рано или поздно отпустить все то, что гложет и мешает ночами спать. И, как считает Сэцубей…       — Я думаю, пришло время попрощаться, — эта ночь — идеальная отправная точка.       Асаха опускает взгляд вслед за ним, и на дне радужки, у самого зрачка перечень чувств сокращается до одного: нежелания прощаться. Асаха прижимает к груди останки матери, словно они могли впитать в себя его тепло, в носу начинает нещадно щипать, и он жмурится, по лицу скатывается одна слезинка, вторая, а следом проливается водопад. И Сэцубей не останавливает, не просит — Сэцубей все понимает.       Он ждет — как тогда, у костра в пещере в первый день, — дает столько времени, сколько потребуется высохнуть слезам, покрыть кожу неприятной стягивающей пленкой, а пальцам дрожаще ослабнуть. Асаха невыразительно шмыгает носом, смотрит в ночную пустоту, издавая смиренный стон.       — Я готов, давай сделаем это, — пусть он и говорит во множественном числе, Асаха понимает: выполнить все предстоит ему в одиночку. Сэцубей не станет нарушать столь священный момент, врываться лишь потому, что приютил его из доброты душевной, но он останется в стороне наблюдателем, эмоциональной и моральной поддержкой, какой был прошедшие две недели, и Асаха безмерно благодарен ему за это.       Поэтому никак не реагирует, когда старик скрывается под сенью ветвистого дерева, оставляя его с Асанохой в подобии уединения, если открытый мир, полный незримых духов, вообще можно считать уединенным местом.       Асаха спрыгивает в могилу, мягкая земля удерживает не так крепко, и ему приходится вскинуть одну руку для равновесия, ни за что в мире не позволяя второй отпустить драгоценный сверток. Он аккуратно наступает в твердое по ощущению место, медленно опускается на колени, придерживаясь за своеобразную стену — ведь даже с учетом необходимости лишь в небольшой ямке, Сэцубей не пожалел сил и выкопал настоящую глубокую яму, — чтобы ни одно животное, ни один человек специально или случайно не смогли найти и потревожить покой Асанохи.       Асаха раскрывает сверток, не без тяжести на сердце смотрит на эти серые, кое-где почерневшие от копоти, кости, на треснутый от высокой температуры череп, и к горлу вновь подкатывает тошнота, но Асаха тут же одергивает себя: у них не так много времени, ведь Кифу наверняка не дремлет, ждет их, чтобы вновь выставить Сэцубея распоследним негодяем и эгоистом. К тому же скоро начнет светать, и вероятность какого-то путника наткнуться на них и заинтересоваться происходящим, подобно Айвори недавно, многократно возрастет. Нет, ему надо поторопиться, но одновременно с этим сделать все аккуратно и тщательно — как того заслуживает мама.       Он выкладывает то ничтожно малое количество костей, которое удалось найти в самой настоящей трупной яме, трепетно оглаживает каждую из них подушечками пальцев, напоследок оставляя потревоженный череп, и неожиданно обращает свой взор на потрепанную временем и грязью, нежданными приключениями темно-синюю ткань с некогда белыми звездами — теперь она кажется даже маленькой.       Выбирается из могилы Асаха с пустыми руками.       — Не заберешь с собой накидку? — вопрос звучит из уст Сэцубея как нечто простое, будто он ждал именно такого исхода, и поэтому, отряхивая ладони о темно-коричневую одежду, Асаха лишь кивает.       То, что служило ему напоминанием о тепле и доброте матери на протяжении двух недель, то, к чему он по первой обращался, когда с Кифу диалог не клеился и Асахе требовалась моральная поддержка, и то, что, как он думал, навсегда останется с ним — как знак, как символ, — теперь мягко обволакивает и согревает своей легкостью поврежденный череп и ту ничтожную горсточку костей, которую он смог собрать.       — Если она и вправду будет наблюдать за мной откуда-то сверху, будет всегда рядом, то пусть и кусочек меня будет с ней рядом тоже, — видимо, старик всецело удовлетворен ответом, отчего последующий ласковый жест — касание до плеча — уже не кажется способом утешить, но знаком, что Асаха на правильном пути. — Я никогда ее не забуду.       — Как и она — не упустит возможности осветить темные для тебя времена.       Асаха утвердительно кивает. Он отходит от могилы на полметра, ожидая, что из ниоткуда появятся лесные духи и он наконец увидит, как Сэцубей их стращает, просит выполнить последнее желание, после чего Асаха разразится в благодарности к каждому — живому и мертвому за привнесенный вклад. Но как бы ни озирался, светящихся полупрозрачных друзей и озорниц, вылезающих из толщ древесной коры, нигде не наблюдалось.       Зато до ушей долетает хруст, не сопоставимый ни с хрустом веток под ногами, ни тех же костей — Асаха оглядывается и замирает в ступоре, не имея возможности воскликнуть: каменное возвышение, казавшееся неприступным и неподъемным, повисает в воздухе прямо перед ними, а стоит Асахе моргнуть, как тут же рассыпается тысячами мелких камней, больше схожих с мягко-твердой землей.       — Воу, — только и хватает выдохнуть восторженно Асаху. Сэцубей довольно усмехается под седой бородой.       — Как-нибудь позже научу и тебя такому трюку, — произносит он и будто бы играючи направляет землянистый ком к вырытой могиле, намереваясь одним движением заполнить пустоты. — Последние слова, малыш?       Асаха тут же спохватывается. Скрепляя перед собой руки в замок, он жмурится, как если бы Сэцубей подгонял его и вдруг не скажи, не подумай он обо всем насущном, не пообещай матери и не пожелай ей ничего, то ничего и не случится, Асаха упустит последний шанс. Поэтому мальчишка относится к оставшимся мгновениям серьезно и чутка поспешно, мысли его сталкиваются друг с другом, отчего в голове начинает гудеть невообразимая каша. Однако в миг Асаха резко выдыхает, как они тут же расступаются, уступая дорогу связному, лелеемому в сердце прощанию.       Великие духи, пусть у Асахи не было времени увидеть, насколько мощной силой вы обладаете, не было времени доказать свою приверженность и веру, стать кем-то особенным и важным, к чьему мнению стоит и должно прислушиваться, чьи просьбы следует исполнять, он все же осмелится попросить заранее: сделайте так, чтобы маме не пришлось где-то там, по словам Сэцубея — в мире духов, среди таких же упокоенных, злых и добрых людей — сделайте так, повторно просит он, облизнув нервозно губы, чтобы ей не пришлось, как в мире живых, бороться и отстаивать право провести бесконечный остаток дней в спокойствии и мире.       Асаха хочет, чтобы Асаноха получила то, чего не получила в этом мире: понимание, благоговение перед подаренными жизнями вылеченных ею больных людей, возможность не скрываться и не утаивать душевные переживания и опыт, отличный от опыта любого другого человека. Асаха желает, нет, слезно молит верховных богов, чтобы с ней все было в порядке, он даже готов пожертвовать собственным внутренним миром и внешним спокойствием вокруг, обменяться с ней возможными перипетиями. уготованными жизнью и судьбой, чтобы Асаха перенял на себя все-все невзгоды, оставив ей только умиротворение и радость… бесконечную любовь, которую она всегда заслуживала и будет заслуживать бестелесным духом впредь.       Приглушенный звук камнепада расстилается по земле и уносится вместе с порывом ветра; Асаха размежает веки — волшебные силы Сэцубея заставляют засыпанную могилу порости редкой белесой травой, а неподалеку распускается одинокой цветок. Свежий воздух пробирается в легкие с неглубоким вдохом, а ветер продолжает шутливо заигрывать с темными волосами, то и дело бросая их во влажные глаза. Асаха утирает слезы, оставляя очередное грязное пятно на щеке, после чего устремляется взглядом в бескрайнее чернеющее небо, через пару часов готовое ороситься яркими красками нового рассвета, делает глубокий выдох. Кошмар его каждой ночи и всей последующей жизни окончен, покой Асанохи наконец обретен.       Какое-то время они стоят молча. Асаха медленно насчитывает секунды — мысленный поток перестал хаотично вертеться и зудеть в черепной коробке, однако когда Сэцубей, покончив с озеленением могилы Асанохи, уважительно кладет у ее изголовья венок из белых гибискусов, мысль проходит незатейливую логическую цепочку, выводя мальчишку на интересующий вопрос.       — Сэцубей?       — Да? — отстраненно, будто Асаха внезапно выдернул его из тяжелых размышлений. Участливость и желание выслушать смягчают вредную привычку извиняться за все подряд.       — Когда Айвори спросил, как меня зовут, — на этом он выразительно закатывает глаза, вызывая безотчетную усмешку старика, — ты назвал имя «Хао». Оно… — смелость пропадает, уступая место осторожности и нежеланию навредить, сказать глупость. — Оно что-то значит для тебя?       Может, втайне Асаха надеется на положительный ответ.       — М-м-м, нет, не думаю, — но Сэцубей пожимает плечами, никак не выдавая желаемое. К несчастью, скрыть сожаление Асахе дается труднее.       — Тогда почему? — Сэцубей подходит к Асахе, по-отечески опуская ладони на маленькие плечи, большие шершавые пальцы оглаживают ткань, проникая одним этим жестом куда-то глубже, под кожу и мышцы.       — Я решил, что оно тебе подходит, — и на вскинутые в удивлении брови добавляет не без толики ехидства. — Не знаю, обучала ли тебя Асаноха разночтению иероглифов, но в одном из написаний имени «Хао» используется иероглиф «ха» в значении «лист» и «о» в значении «король». Если их соединить, то получится не кто иной, как «король листьев» — тех самых…       — …которыми я так и не научился управлять! — восклицает Асаха и тут же надувается. Щеки обжигает смущенной краской, а от того, насколько просто и при этом будто бы в насмешке пояснил Сэцубей, ему хочется провалиться под землю. Глупый старик! Ни капельки это не смешно!       Но Сэцубей определенно считает иначе. Бархатисто смеясь, он притягивает Асаху к себе ближе и вперемешку с отдаленным мускатным ароматом и почти выветрившейся сладко-терпкой гнильцой, мальчишка может прочувствовать ноты дерева — сродни тому самому, с древесной нимфой. На мысленном вопросе о том, сколько времени Сэцубей раньше проводил с ними наедине, отчего они не боятся выходить на свет, кого бы он ни привел, вызывает еще большее смущение и надутые губы, выпяченную нижнюю под верхней, как вдруг одергивает себя: что же это? Он стоит возле могилы матери после жутчайшей ночи, полной страха, скорби, обиды, вины, и смеет улыбаться, обижаться на пусть несмешную, но и не злую шутку старика Сэцубея? Это и есть «жизнь после»?       И снова Сэцубей, словно читая его мысли или угадывая написанное на помрачневшем лице, ободряюще хлопает Асаху по спине, поднимаясь до лохматой макушки и разводя на ней еще больший бардак, чем был: легко, ненавязчиво и ни в коей мере не оскорбительно, ведь даже несерьезным прозвищем он не хотел задеть мальца.       — Еще научишься, я уверен, — он продолжает мягко настивать, согревая своей теплотой, которую Асаха не поддерживает, возвращаясь к театральной обиде и надутым губам. Он даже руки на груди скрещивает, показывая, как на него обижен!       — Ага, и стану самым сильным листовым королем, каких только найду в окружении м-м-м… вон того и того дерева, ага, — его реакция веселит Сэцубея лишь сильнее, хотя на секунду, Асаха готов поклясться, ему показалась недюжая серьезность во взгляде старика.       — И не только среди них, — нет, не показалось. Говоря это, Сэцубей действительно больше не светит желтоватой улыбкой, выделяющейся на фоне белоснежной бороды, смотрит прямо, проговаривая четко и тем самым стараясь закрепить это знание и в разуме Асахи. — Среди многих других людей, обладающих магическим даром, я вижу и верю — ты станешь сильнее всех, поистине достойным королем.       Но ввиду возраста или витающей в воздухе предыдущей темы Асаха не придает этому серьезного значения: он юн, мал физически и морально, пусть смирившись с некоторыми невзгодами и смертью матери, в то же время ему хватает тактичности характера, чтобы не взять слова старика за непогрешимую аксиому, не вскинуть горделиво нос и идти вперед, с задранной высоко-высоко головой — нет, Асаха слышит и слушает, хоть и немного наивно, по-глупому раскрыв рот. Но вместо ожидаемого подтверждения, кивка или чего-то, что показало бы Сэцубею принятие контекста и разделения веры, мальчишка просто… обнимает его.       Хватает загребущим цепкими ручонками поперек худосочной талии, прорезывающегося горба, искривленного позвоночника, и утыкается носом куда-то между ребер — таких же просвечивающих, Асаха уверен, под старческой кожей.       — Спасибо, — за все слова и действия, доброту и поддержку.       Сейчас все закончилось, Асаха действительно может это сказать, и, как было в прошлый раз, Сэцубей не отстраняет его, не говорит, что еще не время или он не достоин похвалы и благодарности. Старик смотрит поверх маленького мальчика, потерявшего мать, на могилу Асанохи, имея в распоряжении лишь фантазию о том, какой она могла бы быть и каким могла бы вырастить Асаху, и проходится нежным жестом, отцовской лаской по темным волосам.       — Вот теперь — не за что, Асаха.

***

      — …не хочу, чтобы он… здесь… — сквозь тяжелый сон пробиваются живые голоса.       — …ифу, успо…ся… — сначала глухо.       — …зачем ты вообще разрешил ему остать… — но с каждым с разом все более отчетливо, пока…       — Кифу! — громкий окрик Сэцубея не сотрясает глубь пещеры.       Асахе нет смысла даже приподниматься и поворачиваться, чтобы увидеть, как Кифу надменно и в то же время оскорбленно вскидывает нос — уже привычная реакция на ругань с Сэцубеем из-за него, пусть старику это малость поднадоело. И в качестве яркой демонстрации он устало потирает шею, смотрит себе под ноги, как если бы эгоистичный и не желающий делиться отеческой любовью, полученной когда-то давно от незнакомца, ставшего родным, вроде бы способный понять, через что сейчас проходит Асаха, — как если бы Кифу не ждал от него того, чего Сэцубей из принципа ему не даст — согласия и выдворения Асахи вон.       — Ты знаешь — мой ответ неизменен, — произносит спокойно он, и Кифу громко цыкает. Ругается так крепко и ненавистно, что у Асахи проходится холодок по спине — цедя нечто непристойное и грязное, Кифу неотрывно смотрит на него, а после уходит из пещеры. Асаха наконец набирается смелости привстать.       — Прости за громкий подъем, — потирая сонные глаза, Асаха в последнюю очередь хочет слышать оправдания Сэцубея за другого человека.       — Ничего, я уже проснулся.       — Кошмары больше не мучили? — такой ожидаемый и все же вводящий в ступор вопрос. Асаха вздрагивает, мигом обращаясь ко вчерашней ночи, как он копался среди мертвых тел, и они словно звали его к себе, в потусторонний мир, а потом их едва не поймали, Кифу закатил вновь истерику, и от Асахи долгие минуты оставшейся ночи тянуло могильным холодом и запахом тухлого мяса. Он резко сжимает ладони в кулаки — как бы обрывая собственные мысли — и уже медленнее поднимает взгляд на Сэцубея, пытаясь улыбнуться.       — Нет, все в порядке, спасибо, — кажется, это успокаивает старика. По крайней мере, сухие покатые плечи расслабляются, а борода не видится всклокоченной от недавней перепалки с подопечным.       — Отлично. Значит, с одной проблемой нам удалось разобраться, — не видя смысла называть по имени вторую, он вызывает у Асахи тихий смешок и приглашает на скромный и в то же время ставший родным и самым вкусным на свете завтрак.       Остаток утра проходит в благополучии и тишине, какой можно добиться, живя вместе с подростком, в котором бушует внутренний конфликт.       — Спасибо, — Сэцубей принимает из рук Кифу глубокую миску с травяным супом, ароматный дым сизым витком пробирается в легкие, будоража нагулянный аппетит, а плавающие в бульоне кусочки пойманной дичи удивляют кулинарным мастерством мальчишки. — Пахнет восхитительно! Ты молодец.       Кифу коротко кивает, протягивая такую же миску Асахе.       — Держи, — и что-то в его глазах — в том, как они сверкают в полутьме пещеры, — настораживает старика.       Сэцубей заглядывает молча в свой суп, в суп Асахи, улавливая разве что разницу в размере порции — очевидно, у Сэцубея желудок больше, — пользуется отлучкой Кифу, чтобы рядом с дымящимся чаном у костра заметить пару необычных мешочков, в которых обычно хранились специи, соединить в голове мысленно два и два…       — О, думаю, ты сегодня проголодался больше моего, — и в последнюю секунду вырвать у Асахи миску, подменив своей, сделать глоток. Да, все именно так, как он и думал.       По ушам бьет звон — глиняная посуда разбивается о землю, — а кончик языка обжигает специфический привкус. Некоторые травы вокруг пещеры имеют поразительное и ужасающее свойство — отравлять все то живое, чего коснутся.       — Сэцубей! — взвизгивают в один голос Асаха с Кифу, и если первый вскакивает на ноги в искреннем непонимании, готовности ринуться помочь, то второй подрывается к старику в сокровенном ужасе: смуглая кожа отливает неестественно белым, а зрачки сужаются до мелких точек.       Сэцубей начинает кашлять. Сначала сдавлено, в бороду, как если бы не хотел испугать детей еще больше и сдерживал порыв всеми угасающими силами, затем сильнее и громче, пока не заходится громким, раздирающим кашлем, переходящий в надсадный хрип. Кровь орошает близлежащие камни.       — Сэцубей! — Асаха инстинктивно сжимается. Паника и страх взбираются по спине, проникают под кожу, горло перехватывает, и кислород не поступает в легкие. Асаха раскрывает рот. — Сэц…       И голос пропадает. Истерика накатывает волной: слезы, плач, не вырвавшийся наружу крик, вставший поперек глотки комом и пустивший корни по телу вниз, тогда как в мозгу пульсирует лишь одна мысль-осознание: это должна была быть его порция.       — Кифу… — Асаха почти беззвучно произносит имя, захлебываясь рыданиями и становясь свидетелем, как мальчишка, пусть до этого ворчащий из-за его присутствия, поругавшийся с Сэцубеем — с человеком, который принял под свое крыло и пытался научить быть добрее и снисходительнее к попавшим в беду, — но никогда не претворявшим угрозы в жизнь, впервые и сразу успешно опустился до убийства.       — Заткнись! — но Кифу реагирует резко. Взбудораженный до чертиков, потерявший контроль над ситуацией, которую представлял, прокручивал в голове темными ночами с другим исходом, он встряхивает синеющего Сэцубея, чувствует накатывающую на мышцы слабость и с горечью проклинает все вокруг — это должен был быть Асаха! Почему?! Почему, старик?!..       Касание ладонью до щеки — внезапное и нежное; оно отрезвляет и одновременно с этим стыдит и показывает гниль целого мира, сосредоточенного в нем одном. Кифу пропускает вдох, а окружающие звуки разом пропадают, пространство сокращается до наивного мальчишки-убийцы и великодушного мудреца-старика. Сэцубей в последний раз оглаживает по-детски пухловатую щеку, находя силу простить и грустно улыбнуться, и валится на землю, омертвев.       Кифу медленно моргает — вроде бы он стоит на месте, живой, и полноценно дышит — позади раздаются все сильнее завывания Асахи, а кровь, плеснувшаяся изо рта Сэцубея, медленно растекается по земле, дотрагиваясь отравленной лужой до стоптанных не обутых ступней. Кифу разжимает кулаки — жесткие, цепкие пальцы готовы ощутить под своим натиском нечто определенное и мягкое — поднимает голову, опуская веки с трепещущими ресницами, медленно вдыхает через нос — аромат приготовленного травяного супа все еще витает в воздухе, испытывая пустой желудок на прочность и своим существованием напоминая о случившемся кошмаре. Кифу доходит осознанием до главного: он отравил Сэцубея — его учителя, наставника, хорошего друга и того, кто позволил ему по доброте душевной остаться подле себя, принимать учения и помогать с уходящими годами — мальчишка стискивает крепко челюсть и…       — Это все ты виноват! — напрыгивает на Асаху, вжимая его шею в пол.       Кифу сдавливает пальцами гортань. Наваливаясь всем телом и агрессией, злобой, кипящей на протяжении долгих двух недель и наконец выплеснувшейся наружу, он отбивает всяческие попытки его остановить или как-то противостоять. Асаха — мелкий, ничего не понимающий ребенок, вдруг решивший, что Сэцубей сможет дать ему то, чего не дали в его поселении; он — чужак, он не смел и на минуту входить в их пещеру.       — Тебя не должно существовать! — зло цедит Кифу, выплевывая агрессию и не затихая от вида испуганного и трепыхающегося под ним Асахи. Кифу выше, тяжелее, и как бы Асаха ни пытался пнуть его в спину, оцарапать кожу на запястьях, стараясь их выкрутить или как-то отцепить от себя, его попытки проваливаются. Вгоняя в еще больший ужас и дрожь, заставляя внутренне сжаться, задыхаться, давиться слезами. — Это ты должен был умереть! Ты — не он!       И с каждым словом — выплюнутым, вскрикнутым — Кифу давит сильнее, оставляет отметины и будто тем самым вытесняет из себя место для скорби и печали. В то время как Асаха в панике трепыхается, мотает головой, а горькие слезы заливают уши, волосы елозят по земле, пачкаясь, Кифу выплескивает все больше и больше, непомерные объемы ненависти, пока не достигает грани. Глаза Асахи закатываются, сознание подпрыгивает вверх, опускаясь резко вниз и вызывая головокружение, и вот-вот выйдет из тела. Асаха видит белый свет. И маму…       Рука нащупывает камень.       — А теперь из-за тебя его не стало! — но Кифу, кажется, совсем этого не замечает, продолжая давить и вдавливать, обливать грязью… — Ты во всем виноват! Ты и только ты!       Удар!       …пока к метафорической грязи и обвинениям не примешивается и чужая кровь. Асаха судорожно глотает воздух, не открывая глаза — боясь это сделать, боясь увидеть, что он наделал и чем ему это грозит. Схватившись за поврежденное горло и за горящие отметины, наливающиеся сначала красным, а затем и белым, синим, он быстро — насколько позволяет потерянная ориентация в пространстве и головокружение, слабость в ногах, — вскакивает и бросается из пещеры прочь.       Наутек, не зная дороги и конкретного пункта назначения — как и две недели назад, когда его маму сожгли на костре, а поселенцы объявили кровавую охоту. Сейчас Асаха оказался почти в том же положении: близкий и полюбившийся друг и наставник умер, а завистник и попросту испугавшийся магии человек… Асаха даже не хочет, думать, как он и что будет делать Кифу потом. Что будет делать он сам?       — А! — короткий вскрик, Асаха запинается о торчащий корень дерева, валится в траву, кубарем перекатываясь по склону и останавливается, распластавшись звездочкой. Хочет вскочить и побежать как можно дальше, но силы пропадают — всепоглощающая усталость, нервная истощенность и скорбь наваливаются на горящие мышцы, оставляя тупо лежать и смотреть вверх, на светлое небо, застланное и замутненное пеленой искренних, горячих слез. Сэцубей… добродушный старик…       Всхлипы вырываются из поврежденного горла, больше похожие на хрипы, но Асахе все равно — увидят ли его, услышат ли… Сейчас для него не существует жестоких и озлобленных людей, не видящих духов, не существует и тех, кто обладает искусством магии. Ему не важно, что с ним могут сделать и что с ним обязательно сделают, если найдут и попытаются убить в третий, возможно, наконец, удачный раз. Он просто выбивает из себя скулением и плачем все, что лежит тяжеленным, кровавым камнем на душе.       И поэтому не сразу замечает, как небо под зажмуренными веками темнеет, и чей-то озорно-любопытный взгляд уставляется на него.       — А кто это у нас тут такой рева? — резвый девичий голосок подталкивает приоткрыть глаза.       И тут же заорать от ужаса, ведь морда дракона, которого раньше Асаха видел только на живописных фресках и который сейчас нависает сверху, способный за один укус уничтожить половину его тела и сжечь заживо оставшуюся, ни на какую другую реакцию не может рассчитывать в принципе.       Асаха едва не скатывается повторно кубарем ниже, желая в момент исчезнуть, раствориться, стать невидимкой, потому что размеры пурпурного существа действительно пугают, а сам он, в отличие от древесных духов, не выглядит нереальным или полупрозрачным, но вполне плотным, осязаемым. Усы развеваются от горячего дыхания, готового обратиться не менее обжигающим пламенем, а глаза-щелочки приковывают внимание, отчего девчонка, сидящая верхом на чешуйчатой шее, будто на камне или цветочной поляне, попадает в поле зрения не сразу.       — Не бойся, он не кусается, — а ровно в тот момент, когда ловко спрыгивает с дракона, оглаживая даже на вид острую, переливающуюся чешую, и в миг обращает мощнейшее опасное великолепие в дым. Плотный густой туман рассеивается ветром, становится практически сизым и пропадает в районе острых ключиц, украшенных золотым медальоном. — Впрочем, как и я.       Она откидывает назад черные короткие волосы, улыбаясь немного безумно, и упирает кулачок в бок. От такого легкого и живого общения, отличного от того, какое он видел в прошлом, Асаха даже забывает, что минуту назад рыдал навзрыд, позволяя тьме себя поглотить.       Девчонка склоняет голову вбок:       — Так ты ответишь? — немного надменная, она определенно раньше не общалась или уже забыла (вряд ли где-то поблизости есть деревня, Асаха должен быть среди пустырей), каково это — общаться с теми, кто на пару лет младше тебя, но определенно не испытывает той же сконфуженности или смущения, что и Асаха.       Ее глаза цвета индиго жадно шарят по нему — грязному, потрепанному кувырком через себя и предшествующими событиями… на этой мысли в носу вновь начинает щипать, Асаха опускает резко подбородок и старается тихо шмыгнуть — не выходит. Однако, в отличие от Сэцубея, девчонка не дает ему времени уйти в себя, и уже через секунду нетерпеливо хватает за круглые плечи.       — Давай рассказывай!       «Ее это не касается», — думает он.       «А что я теряю?» — добавляет следом; аргументов «против» нет, и Асаха сдается, даже не начав войну или ее мало-мальское подобие.       — Это ужасно, — заключает она, неутешительно качая головой. Как оказалось, ее история ничем не отличается от истории Асахи, с той лишь разницей, что дух мертвого отца не отправился в иной мир, подобно Асанохе, а остался при ней, помогая выживать.       — М? — получив порцию всецелого понимания и наконец выплеснув эмоции до последней капли, Асаха реагирует с небольшой задержкой.       — То, что мы вынуждены проходить через это. Ты, я — сколько еще в мире таких же детей и взрослых, которых из-за страха или неудавшейся попытки подчинить себе магические способности в чужих руках, вынуждают покинуть деревни, потеряв чувство всякой безопасности? Лишь из-за того, что мы не похожи на них? — она красноречиво фыркает, чем-то в этот момент напоминая Кифу, но не пугает так, как он; ее раздражение и понятная обида направлены на других. Сидя в траве на холме, девчонка упирает локоть в колено, подперев кулачком щеку. — Вот бы существовало место, созданное только для нас, где не было бы ни людей, ни угроз — тишь да благодать.       — «Безопасное место», — повторяет шепотом Асаха, да так тихо и благоговейно, словно боясь, что кто-то услышит и тогда мечта, утопия, способная при мизерном шансе претвориться в жизнь, рассыпется в прах, как предыдущие его надежды обрести спокойный дом и светлое будущее в понимании с окружающими. Асаха касается своих же губ, невзирая на грязь и землянистый привкус, пытаясь потрогать сказанное им на ощупь, чтобы взять немного уверенности и вдохновиться, выстелить перед собой первым камешком на тропинке, которой сулят высшие силы стать широкой, извилистой и неуничтожимой дорогой.       Это невозможно: они — всего лишь дети, Асаха не умеет управлять банальными и слабыми духами опавших листьев, а сил этой странной девчонки наверняка будет недостаточно, да и глупо это — мечтать вместе, когда делает все кто-то один. Мечтать… неужели, в его словарном запасе вновь появится это слово?       «Мечтать» — может, именно в том, что они — «всего лишь дети» и сокрыт весь смысл? Многое для них не кажется недостижимым, а упорство, которым можно зарядиться, порой способно дать фору любому взрослому, ограниченному работой, тяжким трудом и жизнью, пошедшей не так, как он себе придумал…       — Кстати, — неожиданно спохватывается странная девчонка, Асаха в удивлении моргает, чуть приподняв брови, — я так и не представилась.       Выставляет вперед чистую, в противовес его, аккуратную ладошку, улыбается безумно странной и обворожительной улыбкой. Пурпурные глаза горят азартом.       — Меня зовут Эна, а дракона, который напугал тебя, как маленького, — Рю, — Асаха едва ли не прыскает: кто называет духа-хранителя дракона буквально «драконом»? Эна театрально-обиженно оттопыривает нижнюю губу. — Ну и что? Кто-то же называет кошек «кошками» — почему я не могу сделать так же?       А вот это уже вызывает ответную улыбку и мимолетный вопрос: значит, именно она дала имя этому гигантскому духу? Он ей позволил — пока Асаха вновь не замечает искреннего любопытства и коварного изучения своего лица. Кажется, он спохватывается поздно — скулы успевает обжечь каким-то доселе неизвестным чувством и теплом — как от удара, но мягче. Приятнее.       Впервые приятно за прошедшие несколько недель.       — А ты? Назовешь себя? — ее рука все так же висит в воздухе, ожидая ответного жеста, и Асаха буквально подается вперед, чтобы ее сжать.       А после — задумывается. Может ли их встреча значить нечто большее? Могут ли мечты, сейчас произнесенные вскользь, действительно осуществиться? Хватит ли у него мужества оставить случившееся позади, благоговея памятью перед ним и помня всегда, извлекая из этого урок, как учил Сэцубей? А главное — сможет ли он простить Кифу, всех тех, кто участвовал в сожжении Асанохи, и кто им встретится впоследствии, ведь ненависть и злоба ни к чему не ведут, а кровопролитие породит лишь большее кровопролитие?       Асаха не знает, но в глубине трепетной, повзрослевшей души надеется…       — Хао, — что Сэцубей, смотря на него с небес, придаст ему необходимых сил.