Немного об Анне

      Анна входит в кухню, потягиваясь. На ней — растянутая футболка для сна, полоской снизу проглядывают шорты, стоит белой ткани приподняться, а поверх невидимым и остаточно-теплым одеялом лежит сонливость.       Она вытягивает руки над головой, выгибаясь изящной дугой, жмурится довольно, походя на грациозную кошку. И совсем не замечает, как позади, бесшумно встав со стула, к ней приближается Король.       — О, парень, это очевидно плохая идея, — шепчет под нос Йо, не способный не-повиснуть на промелькнувшем кусочке белой кожи на животе при очередном потягивании Анны, и уже ждет, наблюдает: вот, Король тянет к ней руку, попадает в личную зону, напрягает интуицию бывшего агента, и…       — Черт! — кувырком перелетает через Анну: условный рефлекс, выжженный годами.       — Йо! — отчего запоздало, когда мозг нагоняет натренированное тело, Анна искренне и немного смятенно удивляется. Изначальный план заломить незнакомцу, возымевшему наглость вторгнуться в их дом, руку и тем самым выбить информацию о заказчике и цели нападения со спины рушится; распластавшись по полу, Король смущенно улыбается в ответ.       Молчание усиливает неловкость. Анна раскрывает рот, не зная, где и как найти себе оправдание (вряд ли Королеву обучали рукопашному бою или дрессировали во время подготовки на должность агента специального назначения), мельтешит взглядом, как если бы что-то из окружения могло ей помочь, и находит.       — Носи бубенчик! — старый-добрый способ: нападение на опережение; никогда не подводил.       — Прости, — и вновь умилительная улыбка. Анна помогает Королю подняться, и он, демонстративно или нет, потирает плечо. Хмурость бровей подтверждает: она слегка переборщила с хватом — отчего Анна принимает закрытую позу, скрывая волнение. — Не думал, что ты отреагируешь… так.       Анна фыркает.       — Не то чтобы я не рада тебя видеть, — игнорирует и никак не комментирует его описание. Под «так» может скрываться многое. — Но какого черта ты подкрадываешься ко мне на моей кухне в половину седьмого утра?       Довольно логичный вопрос, и Король бы сам возмутился столь раннему визиту, однако дело не терпело отлагательств. Он не спал всю ночь, сгорая от ажиотажа и нетерпения, прокручивая в голове варианты событий, которые может изменить своим рассказом (он не даст Голдве в этой вселенной и шанса!), тело пружинило и готово было в любую секунду разорваться от натяжения и мандража, поэтому немудрено, что как только на часах пробило шесть, Эллейн вернулась из Мира Духов, он поднял Милли (выслушивая при этом проклятья Хао) и завел разговор.       Король даже не стал дожидаться пробуждения Королевы и Рена — он обязательно расскажет им позже, — и, получив подобие согласия («Ну, не знаю, Йо. Звучит как нечто сомнительное» от Милли и «Ты уже все для себя решил, и тебя ничего не остановит» — от Эллейн, настолько простое, словно вероятности уничтожить две вселенные разом для нее не существовало), тут же отправился к Анне.       — Я насчет войны, — коротко отвечает он, и выражение ее лица меняется.       — Ты расскажешь? — неверяще спрашивает она, Король кивает. — Тогда подожди, дай мне минуту, я, — Анна оглядывает себя мельком с ног до головы, намекая на непрезентабельный вид, и выскакивает из кухни, продолжая где-то на полпути до спальни. — Сейчас вернусь!       Король повторно кивает, уже не стараясь унять дрожь под подушечками пальцев, просто барабаня ими по бедрам; Анны не будет пару минут, ему следует отвлечься. Он возвращается на стул перед обеденным столом, за которым просидел добрых полчаса, прежде чем познакомиться затылком с полом (что это вообще было?), и потирает плечо, вновь давшее о себе знать.       — Блин, могла ведь и полегче шлепнуть, — рядом туманом возникает Эна.       — О, конечно-конечно, — ее едкий голос раздается внезапно, но Король давно отучил себя вздрагивать из-за появления каких-либо духов. Куда интереснее — затронутая ею тема. — В следующий раз, когда я примусь за обучение своего шамана или шаманки, и мы подойдем к нападению со спины, я не стану их обучать захвату, а то мало ли — будущий муж или жена из другой вселенной захотят внезапно их обрадовать.       Или, скорее, издевка, покрытая желчью. Король морщит нос.       — Звучит тупо, — в ответ Эна лишь хмыкает.       — Как и твой упрек, — и прежде, чем Король успевает возразить, «Это не было упреком, просто мысль вслух», растворяется дымкой, перемещаясь не так уж далеко — за ширму между кухней и гостиной, где в напряжении застыла Анна. — Не бойся, рукопашному бою обучала тебя я, поэтому о твоих достижениях в «Ревиле» он не узнает.       — Заткнись, — тихо и зло цедит Анна сквозь стиснутые зубы. Волчий взгляд, а за ним — очевидный страх: Эна ведь ее не подставит? Не скажет ему?       — Расслабься, — отзывается та, расплываясь в снисходительной, надменной улыбке — привычной, если знать о ее характере и том, как она в действительности реагирует на информацию, которую может использовать для угроз или шантажа.       Будучи человеком наглым, беспринципным и абсолютно безумным, Эна бы уже триста раз тонко намекнула Королю, «нечаянно бросила сравнение» или, того хуже, выдала напрямую, чтобы посмотреть и поглумиться над реакцией обоих, но она стоит — перед ней, Анной, и говорит уже ей: волноваться не о чем. Пусть все тем же тоном, от которого ее хочется ударить или стереть ухмылочку с лица, но твердо.       Анна смотрит на нее не мигая, долго, с минуту, после чего, забавно — по мнению Эны, — сощурившись, потирает лоб и направляется в ванную комнату, расположенную на первом этаже по коридору за лестницей. Мурлыкнув ей в спину нечто, напоминающее «трусиха», Эна исчезает в тумане, как и появилась.       Пусть «Ревил» был приключением коротким и достаточно насыщенным, однако надолго стал запретной темой для обсуждения и упоминания, кроме как в кругу его бывших участников и ранее вовлеченных.       И Король, не относящийся ни к той, ни к другой категории, остается в неведении на кухне, пока не встречает в дверном проеме Хану.       Такой же сонный, он вяло чешет живот через мятую футболку и замирает при виде отца.       — Ты что, здесь прописался что ли? — отчего Король давится воздухом в шоке.       — И я тебя рад видеть, — отвечает, надеясь мягкостью выдавить из сына каплю совести, но увы: широко и бескультурно зевая, Хана проходит мимо, беря стакан с сушилки и наливая в него воды, в несколько жадных глотков его осушает и, не проронив ни слова, уходит — очевидно, досыпать.       Половина седьмого утра, да? Король давно перестал следить за ранними часами: для него они теперь — больше окончание ночной смены, нежели начало трудового дня.       — Итак, я готова, — Анна возвращается раньше. В светло-серых джинсах и тунике с узкими рукавами; она умыта, причесана, волосы собраны в короткий хвост, чего Король тоже не часто замечал за Королевой (в основном это были простые, но высокие, элегантные прически с заколками и еще тьмой всяких женских штучек); спешно садится за обеденный стол, сложив перед собой руки. Встревожена. — Что ты хотел мне рассказать?       Король откидывается на спинку стула. Многое, и оно определенно ей не понравится.       — Анна!       Она выпрыгивает из кухни, толком не дослушав, пересекает половину гостиной, и именно там ее настигает Король. Хватает поперек талии, отчего ее ноги вспарывают воздух, а голова мотается в сторону.       — Пусти! — Анна рычит и вырывается — настолько рьяно и живо, что Королю приходится приложить усилие, чтобы не упасть вместе с ней.       Йо не обращает внимания. Сокрушенный, поверженный морально, то, что он услышал — имя, которое назвал Король, — перевернуло его картину мира и поставило под сомнение все, в чем он был уверен на Турнире и считал правильным.       Голдва. Предателем, втершимся в доверие Короля и, следовательно, его-будущего, оказался Голдва — лидер патчей и смотритель, если не организатор, Турнира Шаманов. Он наблюдал за всеми поединками, принимал решения о дисквалификации некоторых участников, координировал действия подчиненных, гостей и боевых шаманов, когда Хао вздумал на них напасть, а Икс-Судьи все усугубили, он сообщил о силе Хао, а главное… настоял на том, чтобы Йо убил своего брата.       — Анна, успокойся! — Король тщетно пытается достучаться, но она продолжает вырываться.       — Черта с два! — жмурится, стремится, и на одном дыхании выпаливает неозвученную мысль. — Ваш гребанный Турнир Шаманов — сплошь лживое дерьмо!       И Король не может отрицать — они все с ней согласны. А Йо, в свою очередь, задумывается: успела ли Анна выдернуть его из-под носа Голдвы (или он уже подчинился его воле, расправившись с Хао и наплевав на свои же принципы «От убийства виновника количество убийц не изменится, и месть не принесет облегчения», которыми он многих достал из бездны травмированного разума?), удалось ей остаться незамеченной, а главное — было ли нападение Хао на Совет патчей… реальным? Небеспричинным? Йо не может подобрать нужное слово, чтобы описать свою мысль, но заключается она в том, что он перестает верить увиденному и пережитому на Турнире — произошло ли все именно так, как он это запомнил, и было ли оно следствием цепочки событий, которые он наблюдал воочию, не имело двойное дно и второй смысл, как все, что Милли показала ранее?       В конце концов, первым и текущим ее предложением было рассказать «историю — правдивую, настоящую, — развивавшуюся параллельно Турниру Шаманов», а значит, все и впрямь было не так, как он и ребята думали и видели. В том числе и поведение Голдвы, его действия и истинные намерения — Йо ведь еще не стал Королем (и теперь его разрывают смятение напополам с сомнениями: может ли он и сейчас им стать? Или Король, попав в их вселенную, лишится сил Короля Духов, следуя правилу присутствия?); и, рассказывая о могуществе Хао, хотел ли таким образом Голдва подобраться ближе к нему, Йо, или же настроить всех против Хао, ввиду нежелания видеть последнего в качестве будущего Короля?       Хао бы не стал его слушать — он бы распустил Совет Патчей прежде, чем они успели раскрыть рот, если не хуже. Значит, нужна была марионетка подоверчивее, мягче — та, что будет прислушиваться к старшим, полагаться на их опыт и мудрость, на их уверенность в большинстве вопросов, и Голдва — идеальный вариант в роли наставника, тогда как Йо полностью соответствует описанию марионетки.       Он стискивает зубы. Неужели он был настолько слеп? Отличаясь своими эмпатией и умением смотреть вглубь человеческой души, Йо ни разу не побеспокоился, в нем ничего не зазвенело касаемо окружавших его людей, и если бы кто-то спросил еще сегодня утром мнение относительно Анны, Хао и теперь уже Голдвы, то он бы высказался и был максимально неправ.       Конечно, он мог бы утешиться тем, что и Голдва, и Анна хорошо скрывали свои мотивы и действия, воевали втихую друг с другом, не желая впутывать (кстати почему? Тому же Голдве было бы выгодно, если бы Йо участвовал вообще во всем, что было связано с Турниром. Помешала Анна?) его в распри, отчего никто, не посвященный и не знающий, на ком именно заострить внимание, не понял бы, что здесь что-то не так. Но нет.       Незнание не освобождает от ответственности, и все эти отмазки в стиле «Я был неосведомленным, наивным и немного глупым ребенком» не давали тогда и не дают, тем более, сейчас поблажки. Он должен был заметить, должен был что-то с этим сделать.       Но упустил свой шанс.       Теперь же остается лишь наблюдать за прошлым: когда другие выполняли за него его работу, беспокоились и оберегали его, а он решал какие-то глупые и казавшиеся тогда важными проблемы, путешествовал, считая все игрой и забавным приключением, — и сдержаться, чтобы как-нибудь не вернуться в прошлое и не ударить себя по лицу.       — Хана! — Король замечает на винтовой лестнице сына. — Не поможешь?       Просканировав ситуацию, Хана фыркает:       — Ну нет, я в ваши разборки лет с одиннадцати не лезу, — и уже хочет пройти мимо, сделать завтрак.       — Я рассказал ей о Голдве! — как фраза отца останавливает мигом. Начинающаяся насмешка и взгляд «Накосячил — разбирайся сам» подменяются очевидной тревогой, губы сжимаются в тонкую линию, прежде чем разомкнуться, когда Хана подходит ко все еще трепыхающейся матери.       — Ну и куда ты пойдешь без доказательств? — его вопрос логичен, четок, режет сразу. Хана пытается поймать ее глаза, Анна замедляется. — Или у тебя они внезапно появились? Сомневаюсь. С учетом того, что, — смотрит на запястье, на невидимые на нем часы, — мы общались минут семь назад, он вряд ли успел тебе многое рассказать, а, значит, у тебя есть святое ничего, и с этим «ничего» ты мало что добьешься.       Теперь ее взгляд не мечет молнии, Анна не смотрит волком, готовая достать, напрыгнуть и разодрать в клочья любого, кто посмел бы прикоснуться, навредить дорогим ей людям. Ее грудная клетка опускается тяжело, но медленнее, легкие наполняются кислородом, и алая буря безумия постепенно рассеивается.       — Без доказательств тебя посчитают сумасшедшей или, того хуже, женским аналогом Хао, провалившейся в попытке устроить госпереворот. Думаешь, это как-то поможет? Не изменит мнение окружающих и, тем более, Йо по отношению к тебе? — Анна морщит нос при упоминании Йо: вряд ли бы он отвернулся от нее целиком и полностью (не тот характер, чтобы так просто вычеркнуть из жизни ту, кто заботилась о нем все это время), но он может отдалиться, начать относиться с подозрением или опасением насчет неповрежденного рассудка, а, следовательно, потихоньку или сразу станет прислушиваться к тем, у кого позиция диаметрально противоположная — к тому же Голдве. И это сорвет ее план. — То-то же.       И без умения читать мысли Хана улавливает ее мозговой штурм и вывод, к которому она приходит.       — Ненавижу, когда ты такой, — в сердцах цыкает она, и Хана улыбается.       — Всегда рад обломать чужой дебош, — небольшая шутка перед тем, как стать вновь серьезным. — Поэтому, если ты не хочешь, чтобы все пошло по причинному месту, выслушай его, — кивает на Короля, — а уже потом иди крушить и мочить всех подряд. Хотя, не думаю, что пойдешь — с Голдвой это не прокатит, нужен план получше.       Анна вздыхает. Да, вряд ли человека, способного обмануть Короля, Королеву и еще штат друзей-подчиненных и притворяться радушным долгие годы, можно сдвинуть нападением в лоб. И пусть ее план состоял изначально в другом, не менее импульсивном и вызывающем, она наверняка попалась бы, если вдруг Голдва уже следит за Йо как за претендентом на звание Короля Шаманов. Идеальным вариантом было бы сотрудничество Йо, но в таком случае ей пришлось бы выложить всю правду, в том числе и о себе, а этого, увы, она себе позволить не может.       — Поставь меня. Хана прав: это была дурацкая затея, — Анна не оглядывается через плечо на Короля, не дает поза, но по тому, как он напрягается, сопит куда-то на ухо, размышляя, уловка это или нет, решает добавить: — Асакура, я не убегу. И если ты не хочешь оказаться на полу со сломанной ногой…       Ее ступни опускаются на паркет мгновенно — настолько быстро, что Анна удивляется: только стоило пригрозить физической расправой. Недолго и задуматься: была ли шутка Королевы про шкаф отчасти правдой?       — Не хотел утомлять безуспешными попытками сломать мне руку, — отзывается Король, отчего Анну так и тянет съязвить: учитывая, сколько времени она провела в тренировочных спаррингах и впоследствии надирала задницы плохим ребятам на заданиях «Ревила», кости Короля целыми не останутся, если она того захочет.       Но Анна молчит, разворачивается и уходит на кухню — место их будущего заседания, — где ожидает Короля. Однако тот не двигается с места.       — Спасибо, — произносит он.       — Пожалуйста, — Хана дергает плечом. — Хотя ты мог справиться и сам.       Глаза Короля забавно округляются. оскорбленный в лучших чувствах, он понижает голос, чтобы его не услышали, и указывает на приоткрытые створки в кухню.       — Откуда я знал, что она встанет и побежит?! Обычно, когда Королеве что-то не нравится, она смотрит на тебя в упор, пока ты не забьешься в угол, рыдая и жалея, что вообще ей что-то предложил.       Хана хихикает гадко про себя: да, пару раз он становился свидетелем моральной пытки Королевы и искренне радовался, что не находится на месте бедолаги.       — Кстати, а куда она бежала? Деревня Добби еще с месяц будет закрыта — Анна бы не добралась до Голдвы.       Хана пожимает плечами.       — Да, но есть ты. Так что, она, скорее всего, сгребла бы тебя в охапку и спрятала в каком-нибудь бункере, где ни семья, ни Голдва тебя бы не нашли и была бы возможность переждать Турнир.       — А, — только и выдает Король, не до конца понимая. — А где бы она взяла бункер?       Там же, где и пистолеты с уникальными пулями-капсулами и содержащимся в них нейролептиком, усыпляющим людей, а также специальный яд, о котором Вайолет прознала из ее воспоминаний и телефонной адресной книги. В общем, определенно в этом были бы замешаны «Ревил» и Мэй, однако Хана ничего не говорит, оставив тайну на совести Анны: если она не рассказала обо всем Королю раньше — на то определенно были причины.       Король возвращается на кухню: Анна сидит за столом ровно в той же позе, как и когда он произнес имя Голдвы, рядом витает, Хана же замыкает круг, одновременно являясь и слушателем, и тем, кто может добавить пару деталей, но предпочитает остаться стоять.       — Ну? — в голосе Анны сквозит нетерпение. Она все еще не уверена, что от полной истории не побежит в «Фунбари Онсен» повторно, и именно это заставляет Короля задуматься, с чего начать.       С самого начала, забивая ее голову ненужными деталями? А если он упустит нечто важное, как это было с письмами Лилиан? С другой стороны, нежелание выслушивать «тягомотину» может заставить Анну поторапливать, и тогда он действительно забудет или запнется. Еще вариант? Начать с середины и надеяться, что Анна задаст интересующие ее вопросы, выстроив в голове картинку собственноручно? Звучит лучше. Да, именно так он и поступит.       — На самом деле, все началось задолго до нашей с ним встречи, — Король облизывает губы, структурируя в памяти события. — На предварительном этапе, когда патчи — Силва, Калим и другие, — проверяли шаманов по всему миру и выдавали мобильные оракулы в качестве пропуска на Турнир, Голдва ненавязчиво спрашивал, кто им симпатизирует и в ком они видят потенциал. Разумеется, — он кривит губы оттого, насколько лицемерно это было со стороны Голдвы, — после он отчитывал их, говорил, что среди участников не может быть любимчиков, однако все равно составлял списки, и к началу второго этапа уже имел представление о потенциальных претендентах на звание Короля.       Он опускает взгляд на руки, сложенные перед собой.       — Ты была права, когда назвала Турнир лживым, потому что, в сущности, так оно и было: сплошь подтасовка, подыгрывание, подлоги и все подано с такой уверенностью, что ни у кого не возникло сомнений — сотни, если не тысячи, обычных шаманов и даже Совет патчей были убеждены в правдивости происходящего. Кроме Голдвы — он обманул их всех, обманул нас всех, — выделяет «нас» горькой нотой, столько лет коря себя за наивность, что не распознал очевидного раньше. — У нас до сих пор нет доказательств и информации, был ли у него сообщник или он обладает даром прорицания сам, ведь — ну, согласись? — невозможно, каким бы последовательным и сверхумным ты ни был, просчитать все настолько четко и точно в обстоятельствах, которые зависят от множества факторов, непостоянства других людей, чтобы получить если не полностью, но близкий к желаемому итог. Голдва будто заранее знал: именно эти шаманы необходимы ему в списке претендентов, победят в поединках «трое на трое», и никто неожиданно не вклинится, тем самым испортив весь расклад, не говоря уже о том, что, победив и заполучив Корону, они не распустят Совет патчей и начнут прислушиваться к нему.       — А он самоуверен, — замечает Эна, на удивление не пестря ядом — внимательно слушая, чуть прищурившись. — Но как он смог подтасовать распределение поединков? Насколько я помню, очередность формируется независимым Королем Духов вместе с главой Совета патчей, а не им исключительно.       Король усмехается — святая наивность, он тоже таким был.       — В том-то и дело. Людям говорят — они верят: мол, Король Духов устанавливает с Главой патчей недоступный никому другому контакт, диктует через него свою волю, однако ты же была вместе с Эллейн на предыдущем Турнире — вы победили, — и должна знать такую простую и вроде бы очевидную вещь, о которой все забывают.       Эна поднимает бровь. Она действительно не поняла?       — Король Духов немой.       Йо ощутимо вздрагивает. В смысле — немой? А как же… как же испытание Короля Духов, которые они проходили, когда нашли деревню Добби? Как же агония и боль, когда Хао вторгся в святилище, насильно пытался его заполучить и тем самым уничтожить изнутри спокойствие и мир?! Неужели, это все было ложью, велением Голдвы? Он хотел, чтобы они посчитали себя избранными, будто Король Духов говорит с ними, и если остальные не слышали его зова, то они не были достойны, он не доверял им, отчего охотнее стремились исполнить его волю — на деле же, не что иное как желание Голдвы.       Йо ошибся: марионеткой стал не только он — они все в какой-то мере плясали под дудку серого кардинала.       — Вернее, правильнее будет сказать: абсолютно нейтрален. Ему безразлично, кто победит и что случится со вселенной, если Корону получит шаман, намеревающийся все уничтожить; он не станет противиться или «помогать хорошим ребятам». Если же вселенная останется целой, и на престол взойдет кто-то адекватный и совестливый — отлично, если нет — что ж, приятно было познакомиться, — неожиданно для столь тяжелой темы, Король вкладывает в свою речь сарказм — на деле же попытку снять немного напряжения с плеч и психики, потому что, когда он начал разворачивать этот змеиный клубок, все, во что он верил, полетело к чертям: от Голдвы до Короля Духов, который, по факту, ничем не лучше, хоть и не является разумным существом. — Абсолютная нейтральность. Вы же наверняка с Эллейн задавались вопросом: почему вдруг Король Духов, до этого активно или не очень разговаривающий с патчами, перестал отвечать вам — Королеве Шаманов, его хозяйке, и ее духу-хранителю?       В ее взгляде, скользнувшим вниз на короткое мгновение, он улавливает положительный ответ.       — Вы думали, что сделали что-то не так, и он, несмотря на ваше желание сделать мир лучше, защитить его, вам не рад и лишь исполняет свою роль, наделяя Эллейн силой. Вы притворялись, будто вас это не волнует, однако на деле беспокоились: ведь если из-за подобного поведения, его «капризности», Эллейн может распоряжаться не всей силой, а лишь ее частью, враги, решив напасть на Королевство, однажды смогут одержать победу, — она поджимает губы, отчего невербально: по хмурости в ярко выделяющейся серости ее лица, в нарастающей тяжелой ауре, витающей вокруг, Король понимает, что перегибает палку, и ослабляет давление, продолжает мягче. — Я тоже так считал. Искал проблему в себе, прикидывал варианты решения, но все оказалось куда проще и прозаичнее.       Эна фыркает, скрестив руки на груди. Если бы она уже не считала пост Короля Шаманов недостойным внимания и нервов, то начала бы сейчас: будь Голдва хоть триста раз самым умным и отвратительным человеком, решившим подтасовать результаты, он не мог родиться и вырасти пятьсот лет назад, а значит, алчность, властолюбие и собственные амбиции с примесью эгоизма и раньше заставляли глав Совета патчей пользоваться своим положением — вряд ли в таких масштабах, как описывает Король, но все же.       На прошлом Турнире они назвали дурной удачей, что в одном из последних поединков Эллейн столкнулась именно с Уильямом. Мечты обоих были сильны, они были влюблены друг в друга, и Эллейн, если бы не неожиданное предательство со стороны Уилла, вполне могла пожертвовать своим желанием. Если бы тогда или спустя месяцы и годы вскрылось, что за этим стоит кто-то из патчей, прикинувшийся исполнителем «высшей воли», они определенно выбили бы из мерзавца дурь.       — Но время шло, список претендентов сокращался: в дневниках, тщательно спрятанных от окружающего мира, Голдва записывал причины, по которым шаман или шаманка больше не могут участвовать в Турнире.       — То есть, люди продолжали биться за звание Короля не потому, что побеждали, а потому что… так захотел он? — ощетинившись, Анна неприятно удивляется. Король кивает. — Нахальная тварь.       — Мам… — начинает Хана, покосившись на Короля, не привыкшего к подобной речи.       — Она права, — но его перебивает Эна. — Хотя, с учетом последствий, Анна еще мягко выразилась.       Хана ей не отвечает — просто нечем возразить.       — С помощью Милли и перемотки времени мы соотнесли записи в дневниках и проведение поединков. Когда Голдва решал избавиться от одного из участников, он тасовал противников, чтобы его точно вывели из игры, а если они были равны или же шанс победы был низок, он не напрямую, через подброшенные записки или шепотки, или в открытую сам давал подсказки нужному человеку, вставлял палки в колеса тем, кто должен был проиграть. Он продолжал, пока не осталось двое, между кем он не мог выбрать и за боем кого действительно хотел понаблюдать — без советов и перевеса в ту или иную сторону, — посмотреть, как мы будем себя вести и что станем делать, чтобы достигнуть мечты.       «Мы» наталкивает Анну на мысль.       — Это был ты и…?       Король до сих пор помнит живо, ярко: вот, среди развалин, оставшихся после нашествия адских созданий — тоже, как оказалось, одна из инициатив Голдвы, — он останавливается и щурится от палящего солнца, а тот, кого он больше и меньше всего хотел увидеть в качестве противника, встает в паре метров от него.       — Рен, — Анна изумляется.       На уме сразу возникает не один десяток вопросов: если Голдва хотел кого-то «покладистого», каким образом Рен попал в этот список? Неужели он не видел его предыстории, проявления вспыльчивого и непослушного характера? Да такой за первый же совет заткнул бы всех за пояс и приказал не указывать — абсолютная противоположность «идеальной марионетки» Голдвы. Тогда почему он дошел до конца, да еще и Голдва не захотел вмешиваться в их поединок с Йо? Настолько был уверен, что сломит его?       Ну, тогда она действительно недооценила Голдву — это не самонадеянность и не наглость; больше тянет на психопатию, нарциссизм и отрицание самой возможности, что он может ошибиться или оказаться неправ.       — И ты победил его, — заключает она.       Но Король неожиданно мотает головой.       — Он отказался от поединка.       — Что?! — в один голос восклицают Анна, Эна и вместе с ними невидимый Йо. Анна отмирает первая. — Тао?! Рен Тао отказался от поединка? С тобой?! — Короля не трогает ее издевка или же он не показывает вида. — Да он же первый полезет в драку — дай только повод!       И ведь правда, добавляет Йо к ее аргументам опыт относительного будущего: когда Хао предложил Рену вступить в его ряды и вскользь упомянул про недостаток силы, Рен первым делом решил вызвать Йо на бой — узнать, был ли Хао прав, а если да (хотя какое «да»? Он определенно был неправ, по мнению Рена), то немедленно что-то с этим сделать. Усиленные тренировки, бег, построение уловок и фальшивых, сбивающих с толку махинаций… возможно, где-то на середине пути Рен уже не так сильно горел желанием стать Королем, возможно (пусть Йо кажется, что тогда он изрядно набрался молока и нес околесицу), он допускал мысль, что Йо суждено стать Королем, но чтобы сдаться… нет. Никогда и ни за что, его гордость ему бы не простила.       — Что ты, черт возьми, ему пообещал или на него имел, чтобы он отказался драться? — недоумевает Анна, и от того, с какой уверенностью она считает, что он не смог бы победить честно и оттого опустился до гнусных уловок, подобно Голдве, Король невольно напрягается.       Секунда, короткий вздох. Он разъединяет пальцы на столе, как бы пресекая дальнейшие разборки, и мягко, но в то же время уверенно говорит:       — У него были свои на то причины. Давай примем это как данность? — и еще немного тверже, когда Анна хочет что-то добавить. — Он сделал свой выбор, и мы не в праве его осуждать.       Пробормотав нечто нечленораздельное под нос, Анна переключается:       — И что было потом?       — Ну, я остался один, и именно на мне Голдва решил сосредоточиться.       И завертелся фарс в стиле «Я знаю, кто станет Королем, но, если хотите, можем поиграть в Турнир Шаманов».       — Были еще участники, сражавшиеся между собой, поэтому никто особо не обратил внимание на мою победу, а когда Голдве надоело наблюдать за теми, кто его не интересовал, он все свернул и сделал упор на мнении окружающих обо мне.       — Проник в их разум? — предполагает Эна, хоть и признает: довольно грубый метод для хитрого змея.       Король качает головой.       — Он раскурочил Ад, — и ее лицо на миг меняется. Секунда, после которой Эна скрывается за непроницаемой, чуть ехидной маской. Заперев навсегда там парочку демонов, одним из коих является собственный отец, она не раздумывая выкинула ключ, однако представление, как они вырываются из своих клеток, озлобленные, жестокие и охочие до чужой крови, и идут кромсать невинных на куски в поисках тех отважных, кто их когда-то заточил, отзывается в ней тошнотой. — Причем это была вторая вспышка. И если во время первой с нами сражались патчи и он сам, то в следующую половина судей была уничтожена за несколько часов до того, как земля разверзлась, и с десяток домов в деревне Добби упали в бездну. Голдва отказался помогать.       Он помнит свое замешательство, когда глава Совета патчей, стоя на высоком утесе, оглядывал разруху, созданную всего за пару часов, насчитал несколько тел на улицах без конечностей и в лужах крови, которых еще нужно будет похоронить, — когда Голдва повторил: его участия ждать не стоит.       — Он объяснил это тем, что вторая волна куда масштабнее, врата, соединяющие верхний и нижний миры нестабильны, а для их контроля у него не хватает людей — он боялся, что «твари дорвутся до святилища Короля Духов, и тогда исход битвы между ними и нами, судьба Турнира и будущее человечества окажутся под вопросом». Поэтому он останется в тени, «поддерживать тылы», а на поле боя правильнее «отправиться молодым и смелым — тем, кто способен повести за собой».       — И он решил, что лучше кандидатуры не найти? — голос Анны сочится ядом. Она поднимает брови, дополняя недоверчивое выражение, несмотря на легкую дрожь под кончиками пальцев. — Почему он вообще решил, что ты согласишься пойти на амбразуру?       — Я был ему обязан, — короткий ответ, вызывающий еще большее недоумение. — На одном из поединков «трое на трое» мне стало плохо — настолько, что я отключился прямо на арене. За пару минут до этого в меня прилетел неслабый удар от команды противника, и судьи решили, что это последствие, встал вопрос о моей недееспособности, так как лечение требовало серьезных силы и умения лекаря, а таковые в деревне Добби отсутствовали. Они хотели меня дисквалифицировать, чтобы я смог отправиться домой и вылечиться.       Без предупреждения и какого-либо чувства такта, Голдва отдергивает занавеску в импровизированном госпитале и хмуро смотрит на Йо. Острая, пульсирующая боль, сковывающая мышцы, при всем желании и воле не позволяет ему даже приподняться на локтях.       — Голдва лично явился ко мне и с первого же взгляда сказал, что команда противника здесь не причем: ни у один из них не способен разрушить душу, а значит, о дисквалификации не может идти и речи.       Стоп, что? Хана в шоке уставляется на отца, Анна настораживается.       — Ты сказал «разрушить душу»? — она озвучивает общий вопрос.       — Да. Незадолго до поездки в Америку я влез в переделку: показалось, что по улице идешь ты — блондинка, короткая стрижка, со спины было вообще не отличить; девушка свернула в переулок, а за ней следом — странный тип. Такой, знаешь, от одного вида которого ползут мурашки и хочется залезть под горячий душ?       О да, Анна помнит, как сама испытала это чувство сквозь полное обмундирование, когда наставила на него автомат, объявляя, что с данного момента он находится под арестом, ему необходимо пройти с ними, а он… его гадкая, скользкая и по всем меркам леденящая улыбка, от которой кровь стынет в жилах, держалась на шрамированном лице всю поездку до «Ревила». Потрошитель не сводил с нее глаз — любопытных, изучающих, — пока следственная группа продолжала обыск в его квартире, искала улики, доказательства, а главное — следы и заметки потаенных мест, где могут быть заперты или похоронены жертвы, и он знал об этом, но ни капли не беспокоился, оставался равнодушным и, кажется, даже немного веселым.       «Ведь со мной едет такая хорошенькая девушка», — он гипнотизировал светлый волосок, выбившийся у нее из хвоста.       — Она закричала, и я не смог остаться в стороне. Тип быстро пошел на попятный, но успел меня чем-то поцарапать, а после — сбежал, — почти точь-в-точь, как рассказывал Хана: ни дня без маленького геройства. В Анне сталкиваются одновременно гордость и желание оградить Йо от подобных встреч: ведь неизвестно, какой силой могут обладать психопаты и неуравновешенные, больные люди, и какие цели преследовать; тем более — в шаманском мире. — Я не придал этому значение: проводил девушку до полицейского участка, где ей занялись и помогли написать заявление, и вернулся домой. Я уже и думать забыл о нападении, пока Голдва не сказал, что именно эта царапина и стала причиной разрушения моей души.       — Так он существует! — наконец, переполнившись эмоциями, Хана взрывается удивлением и некоторым отвращением. — Потрошитель. Он существует!       — Ну да, — Король несколько не понимает его реакции. — Я же тебе рассказывал?       — Да, но я думал… — и тут до него доходит. Вернее, интуиция бьет тревогу, когда напряжение Анны касается его плеча и тонким, невидимым жгутом опоясывает шею. Капкан, в который он сам себя загнал.       — И о чем же? — практически шипит, ощущая внутреннее бурление, Анна кипит изнутри. Действительно, о чем мог думать сын, когда просил ее приглядеть за Йо, выставив того жертвой и тем самым столкнув их лбами, натравил Анну на «преступника», которого она ловила не одну неделю (а потом идиоты из «Ревила» его упустили), запустил цепочку событий, как оказалось, выдумав историю от начала до конца, и все для того, чтобы… — Аргх!       Она упирается, буквально толкается лицом в раскрытые ладони. Крик давится кожей, Анна зажмуривается, пытаясь переварить информацию, но не получается — слишком много ерунды, чуши и закономерностей, не улавливаемых ею раньше, — пока Король (и вполне ожидаемо, она не может его винить, ей бы тоже было интересно, как так получилось) ждет объяснений. Она чувствует на себе его взгляд.       — Хана… — начинает Король, и мальчишка не знает, что ему ответить. Будь он псом, он бы прижал виновато уши.       — Он сказал, что тебе грозит опасность и, чтобы ее предотвратить, я должна за тобой проследить, — но на помощь неожиданно приходит Анна. Поставив локти на стол и обратившись к Королю, она решает не ограничиваться пространными предложениями с вольной интерпретацией, а ударить в лоб, да посильнее: — Поэтому мне пришлось прикинуться твоей невестой из прошлого, которая в качестве платы за спасение требует взять ее замуж — что, как выяснилось, тоже являлось правдой, пусть из-за провалов в памяти благодаря демонам Они я об этом забыла.       На одном дыхании, без запинок, разя удивлением и шоком. Онемевший Король переглядывается с побелевшим Ханой: сейчас ему влетит в двойном формате — от обоих родителей сразу.       А Анна продолжает:       — И я начала тренировать тебя: упорно, долго, невзирая на твое нытье и желание лучшей жизни, — саркастичная, немного болезненная попытка пристыдить, — ведь ты должен был уметь постоять за себя и других, если нарвешься на подобного противника. И при этом продолжала врать, что ты станешь Королем Шаманов, потому что, вот как получается, еще одна занимательная ложь, — беглый взгляд на сына, сулящий тому долгие кошмары, — Хана божился: ты — ему не отец, он проговорил это четко, чтобы я не дала деру, а я бы дала, потому что ты, черт возьми, — Асакура, и из-за этого все самого начала пошло неправильно!       И пока Анна, наконец выплеснув в словесной форме свое возмущение, мрачно замолкает, Эна с привычной усмешкой подливает масла в огонь.       — И вроде бы Хана еще упомянул… м-м, как же там было? — не отрывая взора от мальчишки, точно зная о наличии, как минимум, одной нераскрытой тайны между ними, Эна делает вид, будто критично хочет что-то вспомнить. — О! «К тому моменту, как я с ним познакомился, в уже сознательном возрасте, его душа была почти полностью разрушена» — и мне даже интересно, как ты умудрился продержаться так долго без разрушенной души, или, — небрежнее, чем следовало бы, но вкладывая второй смысл, — сознательный возраст у нас начинается с… — Хана с Королем холодеют. Она же не скажет? Анна не должна узнать! — впрочем, неважно когда. Это все равно звучит нелепо.       Фух. Возможно, преследуя свои цели, без капли сочувствия сейчас Эна не стала тыкать их носом в несоответствие дат и наличие временной ошибки, именуемой внебрачным сыном, однако сколько продлится подобное везение? Переведя дух, Анна откидывается на спинку стула.       — Но, Дух с ним, ты или не ты. Потрошитель сбежал, и я не знаю — куда, — и случайно затрагивает другой секрет, на который Эна змеевидно хмыкает: уж его она хранить не станет.       — Кстати об этом, — щелк. Одной маленькой детали, незавершенной фразы хватает, чтобы замкнуло цепочку питания в мозгу Анны, и разрозненные события, до этого казавшиеся складными, становятся логичнее.       Как минимум Мэй: стала бы она так просто слушать и выслушивать ее вопли о том, что один из ее отрядов — пестрящий заслугами и уважением, — упустил из-под носа натурального психопата, да еще и когда тот выказал явный интерес к ее внучке, подходящей под его типаж? Нет. Стала бы она посылать тринадцатый отряд — ее Грааль, лучших из худших, для кого нет ничего святого и кто разгребает самые страшные и важные дела, — на поимку не самого опасного (по меркам «Ревила») убийцы, коего вполне могли откопать из-под земли опытные даузеры? Нет. И, раз уж речь зашла о даузерах, — какого черта они продолжали отчитываться об отрицательных результатах, даже когда она ушла из «Ревила», и обращались к ней так, будто она по-прежнему является агентом, не потеряла ни звания, ничего, будто… они были написаны заранее.       — О боги! — все это соединяется в Анне, и она стонет, сокрушенно понимая, насколько глупой и наивной была. Хана определенно не справился бы один: Эна не выглядит удивленной, да и Рурк (ведь его не выгнали из кабинета, когда Потрошитель сбежал, он остался вместе с Ханой!) наверняка знал если не обо всем, то о многом. Они все ее обманули — нет, «утаили часть важной информации», чтобы она продолжала и дальше следить за Йо, быть с ним рядом, а главное… дерьмо.       Анна жмурится — подавляя желчь и тошноту, волнение и желание что-нибудь расколошматить, напрягает плечи и тяжело выдыхает, — понимая: если бы она завершила миссию тогда, с поимкой Потрошителя, то ни единения душ, ни личных тренировок, ни долгих ожиданий возле больничной койки после битвы с Фаустом и, тем более, вечера на озере — ничего бы не произошло. Анна бы ушла — просто, как и с другими клиентами, «объектами», — отчитавшись, выкатив кипу бумаг о проделанной работе и задумавшись, какое задание взять следующим.       Возможно, если бы она не сорвалась в истерике от вопроса, является ли Йо отцом, она бы не отправилась на ту миссию, какой-то кретин не вышвырнул бы ее на улицу под дождь, она бы не вспомнила о попытке суицида, а значит… Анна осталась бы в «Ревиле». Продолжила работать, путешествовать по миру, оголтело подставляясь под пули и знакомясь с идиотскими людьми — как ни в чем не бывало, словно ничего не произошло, и ей было бы абсолютно наплевать (ладно, не совсем — как-никак Йо успел спасти ее сына), как он там и что. И, определенно, она бы не поняла, почему вдруг исчез Хана, а к власти через того же Йо, которого она тренировала, вышел Голдва — серый кардинал.       Неизвестно, чем бы все обернулось; единственное, что Анна знает — ей уже не нравится представленный итог. Да, работа в «Ревиле» была увлекательной, и ей до сих пор жаль, что она не может вернуться, она хочет вернуться — приносить пользу, защищать людей, но что значат защита и польза других, когда твои дети пропадают после твоего выбора, и все, что вас связывало — все эмоции и чувства, материнский инстинкт, ударивший так резво, — исчезает?       У Анны было много проблем: с Хао, с Милли, недавно подключилась еще и Мэй — и большинство из них рождены прошлым, детством, какими-то комплексами, осужденными той же Королевой (отчасти она права, но Анна не признается), — и лишь проблемы с Ханой, их немногочисленность, выделялись на общем фоне. Хана, по сути, их не вызывал: да, он был упертым, как выяснилось, много врал и делал что считал нужным, но он не становился ее мигренью, не заставлял (заставлял, но по иным причинам) за него переживать и относительно мягко (а иногда и грубо, прямо) заверял, что все будет хорошо, она не виновата в случившихся бедах и со всем можно справиться. Он говорил, что она хорошая мать.       И, пожалуй, это — то, по чему бы она скучала больше всего и на что согласилась бы обменять работу в «Ревиле». Спасателей много, на одной ней «Ревил» не сошелся, да и никто не отбирает других возможностей сделать чужую жизнь лучше (тем же спасением мира, например), а вот дети… к детям она привыкла, она хочет детей — тех самых, Хану и Бьянку, — и единственное, что сможет сделать их такими, какие они есть сейчас, это следование выбранному пути, без оглядки назад: прочувствовав души друг друга, проведя личную тренировку с монстром, вышедшим из-под контроля, с долгими и мучительными ожиданиями возле больничной койки, когда он придет в себя, а главное — с той прогулкой, на которой он ее поймал, и она поняла…       — Неважно, — в стократ спокойнее, уничтожив без взрыва злость и желание устроить разбор полетов с Ханой, Королем и прочими участниками масонского заговора, Анна неожиданно расслабляется и просит с невозмутимым выражением лица: — Речь ведь не об этом была? Ты говорил о Голдве — продолжай.       И не удостоив сына даже взгляда из серии «Позже мы останемся наедине, и ты пожалеешь, что что-то ляпнул», она смотрит на Короля — точную копию Йо из их вселенной.       — Ну — который все еще недоуменно, переглянувшись повторно с Ханой, решает разузнать позднее и прочищает горло. — Как я и сказал: Голдва пришел ко мне, и не только не позволил меня дисквалифицировать, но и восстановил душу, которая еще немного, и настал бы конец. Он не должен был этого делать: его ранг позволял ему закрыть на произошедшее глаза и переключиться на других шаманов, Турнир еще не окончен, и победить мог любой. Но именно то, что он не должен был этого делать и сделал, заставило меня думать о Голдве — как о человеке справедливом: все участники имеют равные шансы на победу, и он вернул мне мой. Я был ему благодарен.       «И глуп», — мысленно добавляет. Ведь стольких Голдва проигнорировал: когда адские создания кромсали и убивали людей, Турнир не закончился и, по идее, у них был еще шанс, Голдва…просто проходил мимо. Избирая путь, чтобы не пересекаться с серьезно ранеными и слегка задетыми — казалось бы, исцелить их не стоит для него и капли фуреку, — он считал, что даже переступить через конечность бьющегося в конвульсиях, умирающего и молящего о помощи ниже его достоинства. Но Йо этого не видел: сражаясь на военной амбразуре, он думал, что защищает тех, кто того заслуживает, частично отдает свой долг, однако на деле — подчинялся воле Голдвы, приоткрывая дверцу в последующую золотую клетку.       — Поэтому не стал задавать вопросов или убегать. Не дожидаясь его просьбы, я вызвался вперед, собрал людей и вместе с Реном, уже не представляющим для Голдвы интереса, отправился в пекло. По правде говоря, — добавляет, дернув вверх краешком рта, — не только мы. Во вторую вылазку адские создания были настолько жестоки и беспощадны, что нам пришлось биться рука об руку с Хао.       — Если они доберутся до святилища Короля Духов и попытаются его захватить, он закроется, и никто не станет Королем, — мерно, как если бы вокруг не творился кошмар, Хао поясняет свою заинтересованность в командной работе. Недоверчивость сквозит в Йо и Рене, обменявшихся взглядом. — Не то чтобы я позволил кому-то из вас им стать, однако в данной ситуации работать сообща намного выгоднее: если монстры устроят засаду, я просто брошу вас им в качестве закуски.       — Через несколько недель, когда в деревне почти не осталось людей — лишь запустелые окровавленные улицы, — приехала ты. Моя семья попросила тебя задержаться в Токио, — добавляет Король, заметив недоумение Анны (Королева не отправилась с ним? Не наблюдала за поединками?), и по-прежнему сомневаясь, аукнутся ему полуправда и недосказанность или нет. В конце концов, вокруг еще витает девочка-призрак, Элиза, умеющая читать чужие мысли. — Да и деревня Добби долгое время оставалась закрытой по части связи со внешним миром, чтобы «ничего не могло помешать равноправному проведению Турнира», поэтому информация о произошедшем до тебя дошла с опозданием.       Не ложь. Несмотря на проблемы в отношениях, которые он, очевидно, не собирался решать, Анне из их вселенной пришлось переступить возросшую неприязнь к семье Асакура, оставить Хану на попечение Кейко (потому что Кино и Йомей, заполучив внука, не вернули бы его обратно) и первым же рейсом улететь в Америку — вытаскивать Милли из разгара мракобесия.       Но ее план «Отвезти сестру домой и навсегда забыть о Турнире, Асакурах и, в частности, о нем, Йо, как страшный сон» провалился. Впрочем — и его тоже, когда вместе с приказом уничтожить всех существ без возможности взять под стражу, защищать святилище Короля Духов до победного, Голдва поручил ему убить Хао, поскольку «он может воспользоваться моментом».       — Что, на самом деле, было недалеко от истины. Когда один из защитных барьеров пал под натиском, и мы оказались в непосредственной близости от Короля Духов, Хао решил, что может убить двух зайцев разом.       — Королю Шаманов под силу многое, если не все, — холодным, отстраненным тоном, не предвещающим ничего хорошего, Хао тянет слова, не мигая смотря на раскрывшееся перед ним сияние и мощь. По рукам стекает кровь от трепыхающегося в предсмертной агонии монстра — некогда живого человека, порабощенного адским созданием, а у Йо интуиция встает на дыбы и волосы приподнимаются на загривке. — Вне зависимости от количества врагов, их умений, энергии фуреку и небывалой удачи — Королю Шаманов стоит пожелать, и от них не останется ни следа.       После чего, будто что-то для себя решив, поворачивается к Йо, приподнимает брови.       — Так есть ли смысл бороться с адскими созданиями? — воздух еще не захватывает звук, Хао бросается к Королю Духов, Йо не успевает, и брату остается протянуть руку… как вспышка света, взрыв, отрезают и тут же преграждают путь.       Анна взмахивает бусами — реликвией семьи Асакура, к которой не особо горит желанием прикасаться, — и вместе с тем вынуждает шикигами, некогда принадлежавшим Хао, Зенки и Коки, подчиниться.       Хао отбивает один их удар, второй, между ними разворачивается битва. В ходе подключается Йо, и Король Духов восстает против него: он ослабляет, высасывает энергию фуреку, обращает атаки в пыль, тогда как Йо, напротив, подпитывается, черпает силы из священных столбов, каменного круга, в котором они вальсируют не на жизнь, а на смерть.       И Хао проиграл. Он отлетает назад, грудь пронзает резкая боль, и ему стоит больших трудов встать хотя бы на одно колено, опереться на него и не сплюнуть желчь вперемешку с кровью. Во рту чувствуется металлический привкус, мир немного плывет, а враги — которые больше смахивают на врагов друг другу, ни разу не перекинувшись хотя бы фразой, — подходят ближе, наступают. Анна подготавливает бусы — уже не белые, а синие, которые взяла «на всякий случай», и этот случай настал; Йо чуть менее решительно, борясь с внутренней моралью и наставлениями, что с детства вдалбливали ему «милые» родственники, замахивается мечом…       — Остановитесь! — но неожиданная для всех троих персона, Милли, вбегая в святилище Короля Духов, пресекает кровавую развязку. Запыхавшаяся, взлохмаченная и ярко красная из-за жары, которую ранее могла контролировать (еще один звоночек, упущенный Йо), она встает между ними и Хао. — Пожалуйста, не надо!       — Скорее всего, Милли уже тебе рассказала: она была беременна от Хао, — Эна поджимает в отрицательной, нечитаемой эмоции губы: либо неприязнь к Милли, либо существующая любовь к Хао, либо пренебрежение к ним обоим или все вместе взятое — Король замечает, но не комментирует; личные отношения брата в другой вселенной его мало касаются. — И благодаря тому, что мы росли вместе, я видел в ней младшую сестру, за которой не уследил, и счел себя виноватым, она добилась своего — я так и не выполнил предназначение: не убил Хао.

***

      — Не могу, — и не потому, что он слаб или ситуация не позволяет (если подумать, вряд ли ему впредь выпадет подобный шанс), но потому, что это идет вразрез с его принципами: Хао можно остановить иначе, все можно решить иначе, и если он до сих пор не хмыкнул, обозвав Милли дурой, смотрит на нее с тем же нескрываемым шоком, поглядывая мельком на живот, и в нем чувствуется реальное беспокойство — за Милли, за то живое существо, растущее внутри нее, — то Йо не видит причин не доверять своей интуиции. — Я не стану этого делать.       Милли облегченно выдыхает.       — Что? — а вот Анна, впервые с ним заговорив, не разделяет его уверенности. — Что значит «не стану»? Ты вообще понимаешь, что здесь творится?!       Ни капли не доверяя Хао, считая, что Милли тронулась рассудком или попала под действие заклятья, Анна то и дело не сводит с них глаз, при этом не теряя попыток вбить мозг ему на место. Йо явно сошел с ума.       — Должен быть другой путь, — но нет, Йо упорствует в своем идиотизме. — Она же беременна, Анна!       — О, так значит сейчас тебя это волнует? — а его восклик и вовсе режет по больному. Анна не хотела поднимать эту тему так и, тем более, здесь, при лишних свидетелях, но раз уж он сам заикнулся, поставил ребенка врага всея мира (черт побери, да Хао ведь мог изнасиловать Милли, Йо об этом не подумал?!) выше их собственного, побеспокоился о нем уже на раз больше, то…       Внезапная вспышка света ослепляет. Ровно в тот момент, когда Анна разочаровывается в Йо окончательно, Хао искренне хочет назвать его идиотом, что ни мир, ни Асакуры подавно не оценят этот поступок, и он сам, пресекая внутреннее противостояние, разрываясь между желанием доказать семье, что он что-то значит, и действовать до конца в соответствии со своими принципами, категорично заявляет: «Нет» — и опускает оружие — ровно тогда в круг из священных столбов нисходит луч света.       Легко и одновременно обжигающе, он касается Йо и утягивает, перемещает в пространстве — в огромный белоснежный зал, где с потолка свисают хрустальные капли, словно слезы нимфы, в центр из бесконечности без теней спускается винтовая лестница, а на предпоследних ступеньках стоит он — он сам.       Только не потрепанный в битве — аккуратно причесанный, без наушников на голове, с коротким хвостиком, опрятный, во всем белом. Точная копия смотрит на Йо без каких-либо эмоций — отчасти непривычно и слегка пугает, — а когда делает шаг навстречу, спускается вниз, хрустальные капли сотрясает — незримая волна разносится по залу, и, воткнувшись в Йо, пройдя насквозь, дает понять: перед ним не кто иной как Король Духов, обернувшийся им.       Перебрав свои последние действия в уме, вспомнив и твердо напомнив себе, что Турнир не окончен, а финального поединка между ним и Хао за право получить Корону не произошло, он выделяет в качестве причины заявление ранее:       — Ты выбрал меня, потому что я сохранил ему жизнь? — и словно пытается убедиться, заполучить в союзники авторитет настолько мощный (ведь Король Духов существует не одну тысячу лет, многое видел и наверняка знает, как правильно поступить в таком случае), чтобы ни Рен, ни Анна не смогли ничего противопоставить. Он не хочет убивать Хао, хватит крови на его руках, Йо устал.       Но Король не отвечает — улыбается. Мягко, слегка приподнимая краешки рта, он ничего не говорит, и своим молчанием оправдывает ожидания невинного и наивного Йо. Король Духов подходит к нему вплотную, смотрит прямо в глаза — возможно, на секунду в нем мелькает любопытство, чисто детское, но мигом сменяется прежней безмятежностью, — чтобы следом, не успеет Йо вдохнуть или среагировать, отступить, ворваться в него волной, рассыпаться на части.       Йо открывает глаза. Перед ним — круг из священных столбов и три взгляда различной степени настороженности; Йо понимает: Короля Духов и неизвестный зал с хрустальным дождем, его пристанище, видел только он, но вот почувствовали… почувствовали все. Йо сбивает легкое головокружение, набирающее силу, божественная энергия пульсирует толкается по венам, когда он сжимает крепче рукоятку меча, делает шаг в сторону Хао…       — Пожалуйста, — скулит Милли. В ней мелькает страх, но Йо не смотрит — он нашел выход из ситуации, знает, что предложить.       — Если она тебе небезразлична, — он и сам удивляется, насколько неожиданной звучит его фраза. Йо никогда бы не подумал, что скажет нечто подобное по отношении к Хао, имея в виду Милли. — Я могу сделать так, чтобы вас никто не тронул. Вы сможете вернуться в Японию и вырастить ребенка.       — Но? — вставляет Хао, точно зная: подобные предложения безоблачными и легкими не бывают.       — Тебе придется отказаться от своих сил, — и да, примерно чего-то такого он и ожидал. Хао фыркает в усмешке, Йо настаивает, пытается вразумить. — Так люди перестанут бояться. Убедившись в серьезности твоих намерений, они оставят вас в покое.       — Да, или наточат вилы и зажгут факелы, — парирует Хао, и отчасти прав. — Ты столько обо мне слышал, но так и не понял: я сотни лет наращивал силы разными способами — обучался, высасывал души, убивал, — во всех поколениях существуют люди, которых я так или иначе затронул, и если ты думаешь, что они с радостью обо всем забудут, примут твой план или я всерьез откажусь от достигнутого…       — Тогда тебе придется выбрать, — удивительно жестко и твердо отрезает Йо. — Прожить в относительном мире с Милли и вашим ребенком, игнорируя неосуществимые угрозы, или продолжить бороться — со мной, с Советом, со всеми, кого ты когда-либо ранил…       По правде говоря, Йо не знает, что будет делать, если Хао выберет второй вариант: за пределами святилища Короля Духов остались настропаленные Рен, Хоро, другие ребята, они вверили Йо судьбу мира и жизни Хао; решение Йо было однозначным — до появления Милли. Сейчас же, если Хао ответит отказом, не только она впадет в отчаяние, но и ему нужно будет в срочном порядке разобраться с возобновившейся угрозой. Тогда что, лишить Хао силы против воли? Вариант «убийство» не рассматривается.       Но у Хао и нет, в общем-то, выбора: Йо уже стал Королем. Да, коронации не было, но возникшее из ниоткуда сияние, мощь, ощутимая теперь в каждом движении и вдохе — даже самый недалекий и тривиальный шаман, способный сложить два и два, понял бы: Турнир окончен, Король Духов избрал победителя заочно.       А, значит, если он сейчас откажется, ничем хорошим оно не обернется. Да, прошло не так много времени со слияния Короля Духов с Йо, есть вероятность возникновения побочных эффектов от переизбытка силы и неподготовленности физического тела, Хао может еще попытаться, рвануть вперед и пырнуть его мечом, однако после недели непрекращающихся сражений с адскими тварями, число которых не уменьшалось, бессонных ночей, постоянного напряжения и ожидания опасностей, после поединка с братом и его странной, на вид знакомой, невестой, Хао мало чего добьется. Это что же, еще пятьсот лет зря?.. Но с другой стороны…       Он смотрит на Милли — на ее согнутую спину, непослушные алые кудри, в которые ему нравилось зарываться носом, прилипшие тяжелой стеной к обнаженным лопаткам, — она напряженно дышит, по-прежнему стоя на коленях, вспахав ими жесткую землю и содрав кожу до крови, молит взглядом непримиримую сестру и одновременно с этим, специально ли — для эмоционального давления — или же случайно, держится за живот.       Их ребенок.       Наивно было бы полагать, что одного раза им бы не хватило, но Хао все равно удивлен. С тех пор, как он своими руками убил беременную Эну, он не думал, что когда-либо снова ступит на эту дорожку (кроме, пожалуй, начала рода Асакур), однако теперь… они не оставят его в живых, неизвестно, пощадят ли Милли; сжечь на костре — не сожгут, как он поступил с Эной тысячу лет назад, но утопить в воде, заставив пройти огненного элементаля через все круги Ада, вполне способны; ее тоже могут лишить сил, отчего срок жизни сильно сократится, если протянет сколько-нибудь долго.       Хао не оставят в живых, если выживет она, чтобы исключить возможные встречу и последующий бунт, и, если намеренно или случайно, во время экзекуций, умрет Милли, то и ребенок тоже; его одного, если погибнут они оба, не оставят: гордецы Асакуры не захотят иметь с ним ничего общего, хоть и обязаны ему появлением рода и повсеместной ассоциацией с властью и силой, а Киоямы… судя по рассказам Милли, предательству Линдси и лицу Анны, смотрящей на них с нарастающим отвращением, она не станет из принципа, из непризнания собственной ошибки воспитывать его.       В любом случае Хао потеряет ребенка, снова став причиной его гибели, девушку, которая ему небезразлична — он понял это, начал задумываться и четко осознал, когда Милли попала в кольцо перекатывающихся в желчи демонов, — или же мечту, которой ему не удастся достигнуть хотя бы потому, что никогда прежде перед смертью из него не выкачивали силы.       Значит, все, оба расклада ведут в обрыв? Хао стискивает зубы — нет. Не для того он сотни лет тренировался, помнил посекундно гибель матери, чтобы так просто оставить мечту, от нее отказаться. Пусть его лишат сил, будут угрожать и фактически шантажировать небезразличной ему Милли — рано или поздно, через сто лет или через десять, он найдет выход и добьется своего.       — Согласен.       Главное — сейчас выжить, с остальным он разберется потом.

***

      Король не добавляет, что уже довольно долгое время раздумывает вернуть Хао хотя бы часть его сил — чтобы защитить себя и Милли с детьми. Он ни с кем не делился, так как, несмотря на многие годы безупречной «службы» и показанной надежности, в Анне, Рене и других еще тлеет страх — что лишь отсутствие энергии фуреку удерживает Хао от очередного переворота, и стоит ему заполучить хотя бы мизер, десятки лет дружбы растворятся в небытие. Король не хочет разборок, дрязг и косых взглядов, поэтому молчит — пока чаша весов окончательно не перевесит в ту или иную сторону, и Хао либо останется навеки без шанса провести единение, либо же в одну из битв сможет встать по правую его руку на равных.       — Первые полгода после коронации были безоблачными: я прислушивался к Голдве и Совету патчей, постепенно свыкался с силами Короля Духов, учился ими управлять; ты подготавливала план, как и куда в мире людей их лучше направить; Рен наращивал военную мощь, когда оно вроде бы не нужно — Король Шаманов определен, Хао лишен сил и сослан в Токио, все под контролем, однако… — он замолкает, уже толком не помня, когда получил первую угрозу. — Спокойствие не длилось вечно, и слухи о моей предвзятости, злость и обида за оставленную Хао жизнь поползли скоро — как раз когда я начал отходить от «рекомендаций» Голдвы: он сосредотачивался на отдельных людях и проблемах, я же был ответственен за целый мир. А однажды мы с ним вообще поругались.       Из-за его легкой, немного ироничной улыбки Анна ждет, что причина окажется пустяковой — в конце концов Король еще не совсем отказался от советов Голдвы, был по-прежнему добрым и наивным, полагающимся на старших, подростком…       — Я сказал, что для меня твое мнение важнее его, — настолько твердо и откровенно, что Анна теряется, опускает в смущении глаза.       Несмотря на то, что Голдва в разы старше, умеет и знает больше, Йо — из чувства долга, благодарности или лю… неважно, — прислушивался и выбирал охотнее ее варианты, ее решения ставил во главе угла, тем самым давая понять тогда и сейчас, кто она для него и как он к ней относится.       Анна скрещивает руки под грудью, стараясь унять растущий трепет. В то же время Король, порывшись в памяти, убеждается: да, именно с той ссоры, буквально через несколько часов — поэтому он и не соотнес события, слишком мало времени прошло для чего-то, что не было запланировано заранее, — он столкнулся с подчиненным.       Залитым кровью, раненым, тянущим к нему руки и так и упавшим перед ним.       Король впал в шок. Смерть в Королевстве — оплоте безопасности, куда не допускали без тщательной проверки стражниками, а действия отслеживались. Молодой парень появился из ниоткуда, Совет не смог (скорее — не захотел) вычислить нападавшего и как он скрылся, да и любая информация в тот момент потонула бы в океане ужаса и дрожи — слуга умер у него на руках. Корчась от боли, стараясь будто бы предупредить о чем-то, но из-за нехватки сил, из-за попытки дышать и при этом захлебываясь кровью, не смог. Король едва различил — «пред… тель», отрывки, которые наивный разум и надежда на лучший исход сразу же стерли из памяти, пока не стало слишком поздно.       Король его воскресил.       В критичный момент, нахрапом, без какой-либо подготовки и дополнительных попыток, он научился воскрешать людей, возвращать из Мира Духов их души — точечно, не вызывая хаотичного гвалта (ведь многие также хотят вернуться к жизни, урвать немного королевского снисхождения), соединять (казалось бы, нет ничего проще?) тело и душу, восстанавливать физические процессы и наблюдать за первым — надрывным, сорванным, — вздохом и всеми последующими, пока не придет в норму дыхание, цвет лица не станет естественного оттенка, пока человек не сможет сесть и подняться, встать на ноги сам, после чего попадет в медицинский отсек. Король научился и справился с первой попытки, однако еще долго не мог прийти в себя: эфемерные следы крови не смывались ни магией, ни водой; жуткие кошмары, где уже не один — несколько, десятки и сотни человек падали навзничь перед ним, проверяя на прочность и готовность противостоять величию смерти.       И он не справился. Просыпался в поту, сорвав горло от криков, под взволнованные и тихие слова Королевы. Он пугал ее, пугал себя, практически не спал и думал: правильно ли он поступает? Сильна ли ненависть людей к Королю и Королевству из-за сохраненной жизни Хао настолько, чтобы поднять бунт, и записка, которую они нашли в одежде убитого слуги, зло обещавшую «Это только начало», станет точкой отсчета куда более серьезных и жестоких нападений?       — Она стала, — заключает Король, кивая как бы самому себе в прошлом. Взгляд его рассеян, обращен в пространство. — В одну из ночей, буквально из ниоткуда несколько тысяч человек высыпалось на площадь перед дворцом с четким намерением — напасть на Королевство.

***

      И они напали. С боевым кличем, с аурой, жаждой убивать, которую можно было почувствовать на расстоянии — несколько тысяч человек, мужчин, женщин и подростков, даже детей, несмотря на разницу в силах и страшную участь за неповиновение и восстание против Короля Шаманов, хлынули потоком, людским морем, взрывающимся то тут, то там от магических атак. Их лица и руки оросились первой кровью, отчего исказились, сделались страшнее; они забурлили сильнее — смели немногочисленных стражников, не ожидавших бури, и, в несколько мучительных мгновений покромсав и уничтожив цепочку зеленых насаждений, вонзились в главные двери.       Йо не спалось. Третьи сутки без нормального сна, с боку на бок ворочаясь в постели; интуиция била тревогу — нечто страшное должно произойти, — сердце беспричинно трепыхалось в груди, и ему казалось, что если сейчас он закроет глаза, то мир рухнет. Однако когда за окном их спальни раздались истошные вопли, когда чужая энергия фуреку всколыхнула в нем Короля Духов и выкрутила нервы на максимум, буквально вышвырнула из постели, он подлетел и настежь распахнул тяжелые шторы, Йо узрел: не дождавшись его сна, мир уже раскололся на части.       Он не ожидал, был удивлен и шокирован, речь растворилась в отяжелевшем горле, мысли утекли сквозь пальцы, и даже когда, проснувшись, Королева села на постели, придерживая круглый живот, он не смог собрать воедино. Пожалуй…       — Первый ребенок Короля и Королевы Шаманов в истории!..       …кроме одной.       — Йо! — Рен врывается в спальню, наплевав на приличия. Для него, прежде собранного и хладнокровного, но ныне настропаленного и озлобленного, не существует ни Королевы в шелковом халате, ни друга в одних пижамных штанах — лишь то, что этот самый друг является Королем, и на их Королевство, на них, напали. — Ты нужен внизу.       Большего не требуется: едва накинув поверх футболку, смастерив из магии подобие обуви, Йо слетает по лестнице вниз вместе с Реном и понимает — все эти природное недоверие, чуйка на предательства и заговоры, стремление пресечь любое поползновение на безопасность его и небезразличных ему людей, кровавыми годами взращенные с самого детства, послужили им как никогда. Ведь именно паранойя Рена, его непослушание и наглое использование власти и любых доступных ресурсов позволяют им выйти не двое против тысяч, а армией на армию.       Шаманы и шаманки, медиумы, даузеры, всевозможные лекари, призыватели, некроманты, в том числе знакомые ему Фауст с Элизой, оставшиеся в сформированном наспех лазарете, — все эти люди, которых втайне или не очень, в обычном мире натаскивал и координировал специфичные тренировки Рен.       — Ты остаешься, — командует Рен, завидев приготовления Йо. — Если ты умрешь, мы потеряем силы Короля Духов еще на пятьсот лет. Голдва же научил тебя поддержке? Вот и поддерживай отсюда.       И он хочет возразить — «Черт возьми, Рен!» — его оставляют на задворках обычным наблюдателем, с чем он категорически не согласен. Однако стоит одной людской волне схлестнуться с другой, взорваться их энергии и воле, стоит первым жертвам пасть…       — Йо! — вместе с ним едва не падает и он: резкая боль оглушает и сносит, буквально сбивает с ног.       Йо чувствует — как, избрав сторону в противостоянии, решив бороться до конца, шаманы сражаются, получают увечья, тут же восстанавливаются, вновь бросаются в бой и получают травмы, ссадины, ловят удары — мечом, магией, в самую душу и тело. Рен кричит на задворках сознания, будто сквозь толщу воды, хватает его под руку, не позволяя упасть, и отрезвляюще встряхивает.       Никогда Йо не испытывал ничего подобного: холодный пот прошиб насквозь, судорога захватила позвоночник, сжала мышцы и грудную клетку, ворвалась, впилась в горло, сорвав попытку жалко и жалобно вздохнуть; у него перед глазами темнеет, под закрытыми веками расстилается сверкающая в своем ужасе и великолепии битва, как если бы он был там, на аллее перед замком, бился плечом к плечу с подчиненными и друзьями, но нет.       Он по-прежнему здесь, в главном холле, контролирует слабой и дальней частичкой себя пространственные порталы, чтобы новые и новые люди — те, кто его взаправду уважают, придерживаются тех же взглядов, — обеспокоенно косясь, продолжали пребывать и пропадать в гуще событий.       Больше Йо не возражает. Рен прав: потеря Короны в мире, где еще столько всего нужно сделать, обойдется им дорого, и если в обычном состоянии он мог биться на равных, то с этими взлетами и падениями, пульсацией, с которой позднее им предстоит разобраться, он скорее всего нарвется на неприятности. Черт.       Их отвлекает клич. Рен хмурит брови — как предводителю армии ему стоит присоединиться к воинам, и Йо не смеет его держать. Подавив очередной приступ боли, он дает понять, что в относительном порядке, и уже в следующий миг провожает друга без возможности последовать за ним. Проклятье! Будь у Йо шанс, хотя бы часть…!       Но он обещал — поддерживать своих шаманов, и если не исцелять (черт бы побрал медлительность Короля Духов в переключении способностей и его неподготовленность!), то набрасывать им на плечи защитные заклинания, отражавшие удары, тонкой пленкой обволакивать лезвия мечей для более точных, стремительных атак и давать, делиться энергией фуреку — для лучшей связи с духами-хранителями и длительного единения.       И все это — по-прежнему дрожа от боли, с коленями, обращающимися ватой, пока ощущение — нет, он не должен об этом думать! — скорой смерти холодит затылок. Йо уходит в другую комнату, старается затеряться среди все разрастающегося замка, чтобы его не нашли и при этом он имел возможность наблюдать за происходящим, оседает. Возвращается мысленно к Хане — как же хорошо, что они буквально вчера отправили его вместе с Тамао и Рю в Изумо, — переключается на Анну — сбежала ли она? Вряд ли, ведь это проявление трусости, а она слишком горделива. Но ей нужно думать о ребенке: ее силы уменьшились, она не выдержит натиск нескольких человек, а, заполучив в заложницы беременную Королеву Шаманов, враги вполне могут затребовать от Йо все что вздумается. И, каким бы гнусным и аморальным поступок ни был, какой бы отвратительной и алчной просьба ни была, он им это даст — ведь важнее Анны и их детей для него ничего нет.

***

      — Как оказалось, скрыться даже среди армии шаманов в переизбытке энергии фуреку Королю трудно, — не без сожаления произносит Король, убирая руки в карманы и отклоняясь, медленно раскачиваясь на стуле. — Меня нашли быстро, напали, а после — вышли на тебя.       Он направляет на нее тревожный, но при этом заботливый взгляд, который Анна выдерживает, не покраснев и не смутившись. Она неоднократно слышала от Ханы об отношении Короля к Королеве и может представить, каково ему было в тот момент, когда он понял, что она попала в беду, и ему нужно выбрать: поддерживать армию дальше или, подвергнув себя риску во время долгого «переключения режимов», спасти ее.       Только одно ей непонятно.       — Разве Королева не могла защититься сама? — в ответ Йо горько хмыкает: деталь, которую он намеренно опускал, чтобы ее не смущать и не ставить в неловкое положение, вернулась бумерангом: Анна спросила напрямую.       — Ты была беременна, — и да, ее стойкость дает трещину. Рот приоткрывается, а взгляд, который она держала твердо секунду назад, отводится в сторону.       Анна не хочет — возможно, боится, — на него смотреть, сердце заходится в частом ритме, и ей необходимо время, чтобы переварить и смириться: мальчишка, за которым она прежде наблюдала и который не относился к ней по-особенному, думал лишь о приключениях, битвах и друзьях, повзрослеет. И через каких-то двадцать лет, преисполненный и не стесняющихся свои к ней чувств, будет говорить о них открыто.       «Ты — вдохновение отца, его гордость и страстная любовь, которой завидуют и восторгаются», — и слова Ханы, в подтверждение, закручивают шар волнения, вибрирующий в животе.       — И я должен был догадаться о причастности Голдвы — хотя бы потому, что тебя не хотели взять в плен и таким образом шантажировать меня. Все знали о моем к тебе отношении, — и вот опять, он будто специально, — и что я добровольно сдамся — предоставлю в распоряжение Короля Духов, — сделаю все, о чем меня попросят, лишь бы ты с детьми не пострадала, но нет. Голдва ненавидел тебя, а поэтому дал прямой приказ убить.       — Йо! — выкрикивает Рен, когда двое неизвестных после короткого «Нашел!» срываются в сторону королевских покоев — очевидно, к Королеве, — и, пнув нападавшего «кретина» ногой в живот, уносится следом. — Стоять!       Рен еле успел.       Король ненадолго замолкает — не то собраться с мыслями для описания последующих событий, не то для усмирения злости с неприязнью, зиждившихся в нем по отношении к себе вот уже двадцать лет.       — Мы отправили тебя в обычный мир, а сразу после — началась мясорубка.       Пятнадцать тысяч человек вкупе с их хранителями — ровно столько по оценкам и подсчетам тел они потеряли за несколько битв. Это пугающе много, и сводит с ума сильнее всего то, что люди погибали резко: падали ниц, словно подкошенные, от оружия, которое, впоследствии они с Реном обнаружат, уничтожает души (а если теория Бьянки верна, оно куда опаснее, чем предполагалось ранее, и грозит второй войной), а он — вроде бы Король, относящийся с уважением к своим подданным, — даже не мог отвлечься и убрать тела погибших, вынуждая живых и борющихся на смерть о них спотыкаться, падать физически и духом от вида тех, с кем они некогда были знакомы, кого уважали и, может, даже любили.       Йо думал, что воскресит их чуть позже — вот сейчас, еще немного, враг даст слабину и капитулирует, и он оживит всех, даже людей из армии нападавших, чтобы впоследствии узнать причины и (Рен был бы против), как-то исправить, загладить свою вину, если она заключалась в нем.       Он искренне в это верил. Ждал с нетерпением той минуты, когда хотя бы на секунду все снова станет нормальным, подбадривал этой мыслью остальных.       Однако, выйдя на площадь перед замком, где происходили основные сражения, впредь усеянную трупами, он в ужасе содрогнулся: в воздухе стоял смрад от начавшегося разложения и запекшейся крови, от вида раскуроченных тел и размозженных черепов (не все шаманы, несмотря на лежащих под ногами товарищей, сдерживались в силе атак) подобие завтрака просилось наружу. Йо потребовалось время, чтобы подавить тошноту и унять в руках тремор; стараясь не дышать носом, он воззвал к силе Короля Духов и вдруг понял… что не может никого воскресить.       И дело не в нежелании или неумении — нет, после первой жертвы несколько месяцев назад он в совершенстве овладел этим искусством, — и чьи-то души отозвались в великом потоке, уже стремились к своим телесным оболочкам; с исцеленными ранами люди начали подниматься с земли, но… единицы, максимум — с десяток.       Йо не понимал, что происходит. Разом на него нахлынули страх, паника, его глаза заметались по телам, оставшимся лежать, — своим надеждам в их лице, разбитым вдребезги. Пульс подскочил, прилил кровью к вискам, дыхание участилось, однако Йо не мог — ему катастрофически не хватало, — им насытиться, надышаться, хоть каплю вдохнуть. Мир начал плыть, пестреть…       — Йо!       Из панической атаки его выдернул Рен. Он обещал разобраться, заверял, что все будет хорошо, хотя они оба понимали: он лжет — но в тот момент Йо поверил. Ему пришлось, ему жизненно необходимо было поверить, чтобы не тронуться умом, начать сомневаться в своих силах и бесполезности кровавого побоища, которое, по идее, было лишь защитой при нападении на Королевство.       Так они на горьком опыте узнали, что даже с помощью силы Короля Шаманов невозможно воскресить человека с уничтоженной душой.       — Тогда мы еще не знали, что всему виной оружие. Мы думали, кто-то из армии противника настолько силен, но теория разбивалась о неимоверное количество жертв с обеих сторон. Конечно, можно было предположить, что радиус заклинания был велик и убивал без разбора, в том числе и «своих», однако это неоправданный риск. Разумный человек, решивший свергнуть Короля Шаманов, не пошел бы на подобное, по крайней мере — в массовом сражении, где каждая боевая единица важна. Поэтому мы искали подсказки, хотели и пытались выбить признание из остатков армии врага.

***

      Не Йо — теперь уже Король и дважды отец, на чью беременную жену напали и пытались убить, входит в огромный зал — пока не тюрьму, в нем еще теплится надежда обнаружить у врагов совесть, — по периметру окруженный стражей. Повсюду развешаны талисманы, блокирующие магию — способные притеснить могущественных шаманов, но не охрану, наделенную мощью Короля Духов, — возле стены, увешанной драпировкой, высится королевский трон, но Король не садится. По правую его руку стоит мрачный Рен, впивающийся глазами в каждого предателя и «сволочь, что посмела!», тогда как по левую — куда более спокойный и тем не менее задумчивый Голдва, — советник, к чьему опыту Король всегда прислушивался и надеялся, что он не подведет.       Его до сих пор потряхивает. От увиденного зрелища кровь еще не вернулась к жидкому состоянию — она густая, пульсирующая, в ней носятся осколки стекла, дербанящие вены; подушечки пальцев трепещут, Королю хочется схватиться за что-то, сжать, разорвать, чтобы как-то отвлечься, выплеснуть из себя шквал, цунами неконтролируемых и разрушительных эмоций, но он давит порыв. Если дать ему волю, те, кто это устроил, наверняка оставшиеся в тени и не позволившие поймать себя так просто, запомнят и воспользуются им, раскурочат свежую рану, подкосят его. «Все равно, что вырыть себе же могилу», — слова Рена, и Король прислушивается к ним.       — Я думаю, все мы здесь понимаем серьезность вашего проступка, и мне не стоит объяснять, чем грозят вам предательство Королевства и многочисленные убийства. Те, с кем вы были некогда братьями, теперь лежат в земле без возможности воскреснуть, пока вы живете, дышите, стоите тут, опустив взгляд в пол! — и если первые его слова дрожали в горле, грозясь выдать нервозность, то чем дольше Король говорил, смотрел на эти нейтральные, смутные и смущенные лица, как кто-то кривил физиономию, тем сильнее в нем вскипал гнев. Раздражение и злость побеждали здравый смысл, разрушали природную альтруистичность, надежду на хороший конец. По крайней мере — для повинных. — Если вас чем-то не устраивает Королевство — настолько, что вы решились на восстание, массовый геноцид, зная о ситуации в мире и повсеместном притеснении шаманов, их немногочисленности, — если вас чем-то не устраиваю я, то вот он — ваш шанс, я внимательно слушаю! Однако знайте: что бы вы ни сказали, в чем бы ни обвинили, это не заставит меня отказаться от Короны!       На самом деле, он лгал. Это сейчас, в кураже и адреналиновом пьянстве, Йо считает, что при любом исходе продолжить править, но уже спустя пару дней, когда лекари предоставят точные цифры и доложат о кончине еще нескольких людей, когда Королева с новорожденной Бьянкой и двухгодовалый Хана увидят его осунувшееся лицо, усталость, апатию и бессильную злость на самого себя, — вот тогда он поймет, что откровенно лгал. Король захочет отказаться от всего, лишь бы его семья была счастлива, он не выдерживает тяжкий груз тернового венца.       Но пока этого не произошло — пока Король по-прежнему стоит, стиснув кулаки и челюсть до проступивших желваков, ждет, что хоть кто-то рискнет точно так же, как рвал и метал на поле битвы, разрывая друзей и врагов, незнакомцев и известных им людей на части, выйти и высказать ему все, и он его не убьет… О, может, именно этого они и боятся? Думают, что альтруистичность распространяется лишь на тех, к кому он хорошо относится, на ближайшее окружение? Они заблуждаются.       — Я вас не убью, — поэтому Король произносит вслух. Окончательно усмирив дрожь, вспыхнув в голосе стальными нотками, с мелькнувшей ледяной надменностью во взгляде он напоминает Хао. У многих, заставших Турнир, холодный пот пробегает меж лопаток, и осознание, которым поделится через двадцать лет Королева с Анной из другой вселенной, искажает абстрагированные черты.       Ведь, в отличие от брата, он уже получил силу и власть Короля.       — Нет, для вас после свершенного это — наихудший вариант. Он обесценит жертвы погибших и наполнит Мир Духов очередным скопищем ненависти и мести; вы не извлечете урок, а, значит, я как Король снова провалюсь, — он отрывает ступни от пола. Спокойной, и оттого более опасной походкой хищника, заприметившего жертву, Король крадется вдоль рядов предателей и убийц, смотрящих на него с разной степенью страха и настороженности. Они не знают, чего ожидать и что скрывается за вдруг появившимся пренебрежением. — Я лишу вас сил. Да, думаю это будет самым логичным и оптимальным решением: если вы сочли себя выше товарищей, считаете меня недостойным Королем, но не имеете смелости выйти и сказать об этом прямо, если в вас столько ненависти, что все шаманские принципы, направленные на единение с природой и желанием познакомить и приобщить обычный мир к магическому, дабы мы больше не скрывались, то я не вижу причин, по которым вы вообще должны принадлежать к этому миру.       Зрачки слушавших расширяются, для кого-то смерть была бы лучшим исходом.       — Ваши хранители, если они откажутся такими же несговорчивыми, сольются с Королем Духов, а вы — лишитесь сил и не сможете видеть духов, общаться с ними, проводить единение и чувствовать других шаманов, даже если вам ткнут на них пальцем. Если вы считаете себя выше них, то я низведу вас до низшего уровня, если вы считаете Королевство или меня ничтожествами, то больше вы не будете иметь к нам никакого отношения, а главное — не сможете вот так ворваться, с вилами и факелами, напасть на беременную Королеву Шаманов, что само по себе варварство и низость, и убивать своих братьев и сестер. За вами будут наблюдать — на вашу беду, вас осталось не так много, воскресших, — и я пошлю теней, даузеров, все свои силы и шпионов, чтобы каждый день мне докладывали о ваших действиях; вы будете слышать и чувствовать, как постоянно, бесперебойно вам дышат в затылок, пока не поймете: это все ваша вина, вы сами себя наказали и загнали в капкан.       Всхлип. Единичный и настолько тихий, что Король улавливает его больше по упавшей ауре, нежели слышит на самом деле. Он не акцентирует внимание, но отмечает, запоминает: совсем юноша — вчерашний мальчишка, — Король видел детей с поломанной психикой, которые желали убивать и не раскаивались за совершенные убийства и нападения, но здесь, как ему кажется (он хочет верить), еще не все потеряно, и этот очаровательный парнишка, старающийся скрыть побледневшее лицо и слезы, которые вот-вот польются по щекам, скажет им хоть что-то: если не из страха, то в знак почтения погибшим, среди которых, возможно, были его знакомые и близкие.       — Бросьте их в камеры-одиночки, — но Король придерживается выбранной линии поведения. В несвойственной ему манере, преисполненный брезгливости, он выплевывает приказ, словно люди перед ним уже не стоят должного отношения, и направляется на выход. Следом идет и прежде молчавший Рен.       — Ты тоже заметил? — спрашивает тихо.       Король отвечает коротко:       — Да.       Благодаря мальчишке со слабой психикой и сильным страхом у них появился шанс.

***

      — Предположу, что вы с Эллейн видели катакомбы под деревней Добби, где раньше проводили последний этап Турнира: поединки «один на один», — Король обращается к Эне.       — Да. До сих пор не могу понять, какому кретину взбрело в голову устраивать магические потасовки под землей, но незадолго до нашей очереди два парня чуть не разрушили барьер, и Совет решил перенести бои на более безопасный и открытый «континент Мю» — по факту остров, где испытанием стал путь до него, — Эна помнит, словно это было вчера. Вот, Уильям нападает на ничего не подозревающую Эллейн, и Эна едва успевает ее оттолкнуть; Эллейн молит о пощаде, всячески защищает из чистой, непорочной любви и прощает, обещая разобраться с предательством позже. В итоге они связывают Уильяма, а после — он отказывается от исполнения своей мечты, вдохновленный магией Эллейн располагать к себе людей и впредь убежденный, что именно ей суждено стать Королевой Шаманов.       — Мы создали из них подобие тюрьмы. Разумеется, у нас не было столько места и охраны, чтобы рассадить каждого в отдельную камеру, да и преследовали мы другую цель: поместить в «одиночку» лишь того парнишку — Вика. Рен сказал, что одиночество и определенная манера ведения допроса «его разговорят», и был прав: Вик знал личность устроившего бунт, но боялся, что его найдут первым и убьют. Заверения в абсолютной безопасности на него не действовали, но угрызения совести, кошмары и невозможность поговорить с кем-либо, помимо Рена, сделали свое дело: через несколько дней он попросил охрану привести к нему Короля.       — Я-я… я г-готов, — сорванным от слез голосом, шепотом, сравнимым с шелестом опавших листьев. Вик лежит на полу, проигнорировав удобную постель (не заслужил. Все, что он заслужил это гнить в тюрьме до скончания веков), свернувшись в клубок; желудок ноет, урчит и призывает хозяина поесть, но нежелание радовать себя хоть чем-то, дойдя до грани самобичевания, Вик также отказался и от еды; в глаза будто насыпали песка. — Я хочу поговорить с Королем.       Ему стоило больших усилий произнести целостное предложение: голодание и нехватка сил оказали сильное влияние на организм; легкие обожгло кислородом — на удивление не затхлым, свежим, учитывая отсутствие окон и даже небольшого сквозняка. Если бы охранникам не было велено прислушиваться к каждому шороху (уже во время третьего посещения, когда Рен увидел самовольное лишение удобств, он понял, чем это закончится), они бы не услышали, не послали за ним.       — Ты можешь представить, с каким видом я подорвался с совещания, когда мне сообщили, — он замолкает, давая воображению Анны нарисовать картину самостоятельно. И ей не составляет труда — достаточно прикинуть, какие эмоции испытает человек, прежде пребывающий в апатии, кипящий на медленном огне, когда на него упадет золотистый луч надежды-солнца.       Он буквально вылетел в обычный мир, деревню Добби, открыл (читай — сорвал) с помощью печатей и заклинаний, знакомых единицам, замки и двери, ведущую в имитированную тюрьму, и на всех парах устремился в ее дальний уголок — в клетку Вика, — уже готов был, ворвавшись, пообещать ему королевское прощение и безгрешное будущее за свой рассказ… как запах смерти ударяет в нос.       Король моргает — настолько сильно его неверие, зыбок песок и почва под ногами. Ему приходится ухватиться за прутья решетки, чтобы не упасть, стиснуть челюсти, чтоб не закричать.       Вик мертв.       Он больше не лежит калачиком, как ранее описывали охранники и Рен, его тело обмякло, распласталось по каменной кладке, светлые волосы разметались, а глаза — почти прозрачные, полные сожаления и страха, — смотрят в потолок.       Нет смысла бежать, спешить — его уже не воскресить: душа Вика уничтожена, Король ощущает, — но кто? Как? Сюда почти никто не имеет доступа, а те единственные «избранные» обязаны всегда проходить через стражу… стража. Наверное, Король должен накинуться на них с кулаками и истерикой, застрявшей в горле, под угрозой смерти допросить, какого черта они это допустили, но не может, банально не может оторваться от прутьев решетки, отвести взгляд от бездыханного тела. Король забывает дышать и не замечает, как мир продолжает жить и вертеться вокруг него.       — Йо! — пока Рен, такой же ошеломленный и не ожидавший увиденного, но, в отличие от друга, имеет куда больше сил и агрессии, намерения выяснить, что произошло, уже отпирает дверь клетки, тигром врывается в нее, подлетая к Вику.       И происходит странность. Настолько неожиданная, но давшая им впоследствии так много информации, что по сей день они не выяснили ничего более масштабного: небольшой стилет, которым убили Вика и бросили рядом, при приближении Рена претворяется в меч Грома.       — Стоп, что? — прерывает его Анна.       — Оружие, использованное при нападении на Королевство, не только уничтожает души, но и имитирует любое другое — холодное, если оно попало в радиус действия, — поясняет Король. Так они поняли, почему жертв было невероятно много с обеих сторон, почему исчезли духи: ведь по незнанию, в пылу битвы лишившись меча или кинжала и обнаружив нечто подобное, чужое и бесхозное на земле, человек его схватит и проведет единение, тем самым уничтожив бывшего товарища и друга, а без хранителя, в замешательстве и не имея возможности отбиться, итог известен и неутешителен.       В который раз (здесь уже — скорее случайность) помогла настороженность Рена: они не переплавили и никуда не отдали талисманы, мечи, косы и алебарды, подобранные с поля боя, и последующие несколько месяцев разгребали бесконечные запасы оных, отделяя зерна от плевел, и изучали образцы (выяснили радиус трансформации и как долго она держится, перенимает ли иные свойства оружия, если таковые имелись, а также узнали, что преобразившиеся клинки, оказавшись вместе, не копируют обличия друг друга, отчего они не заметили сразу). Теперь же, с теорией Бьянки, им предстоит выяснить еще кое-что, определенно страшное, но обязательное перед тем, как собрать армию и отправиться в Серую землю на поиски Голдвы.       Анна с Эной переглядываются. Оружие, которым размахивала Вайолет, очевидно, было тем самым, уничтожающим душу — Хана даже предупредил ее, попросил остерегаться любой царапины или удара, — и именно им она хотела ее поразить как Королеву.       — Но оно было прозрачным, — добавляет Анна, и настает черед Короля сначала вскинуть брови, а после — нахмуриться. — Правда, не знаю, сколько штук у нее было и как она находила их на земле, когда теряла в драке, но оно никогда и близко не походило на обычное оружие.       — Может, дело как раз в этом? — вставляет Эна. — «Обычное» оружие — ни ты, ни Хао никогда не бились с обычным мечом или косой, вы всегда их создавали с помощью магии. Вряд ли у лезвия хватало сил повторить нечто подобное. А так как радиус действия ограничен, памяти, наверняка, у него не было и нет, оно становилось прозрачным — так сказать, исходным материалом за неимением примера для подражания.       — Это имеет смысл, — соглашается Король и делает в уме пометку проверить позже. Удивительно, сколько нового, до чего они с Реном явно не дошли бы фантазией в своих экспериментах, он узнал благодаря ошибочному попадаю Ханы в другую вселенную — с иным опытом и свежим взглядом на проблему. — Да, скорее всего, именно так оно и есть. И алебарды стражников, и меч Рена сделаны из стали, поэтому оружие всегда менялось в их присутствии, а проверить на каком-нибудь полностью магическом клинке мы не додумались.       Некомпетентность, которую он признает и не боится быть осмеянным. Если Анна в нем и разочаровывается, думает, что они с Реном могли бы изучить все варианты раньше и более тщательно, то никак этого не показывает — наоборот, в ней просыпается пробивная концентрация: если она открыла ему эту маленькую деталь, то наверняка поможет чем-нибудь еще.       — Так кто убил Вика? Сам Голдва?       Король качает головой:       — Нет. Как оказалось, сразу после оглашения списка дежурства у клетки Вика одного из охранников, находящегося где-то посередине и не вызывающего подозрений, убили, а на его место встал самозванец, позаимствовав еще и внешность.       Оба стражника исчезли в момент убийства, и они с Реном решили, что с ними также расправились, однако позднее нашли обоих — в разных местах, по-разному убитых; очевидные признаки разложения натолкнули на сомнительную мысль, которая позже подтвердилась.       — Мы нашли человека, способного управлять временем, так как Милли еще не умела, и с его помощью выследили убийцу в прошлом — хотели выяснить его настоящую личину, но он, будто зная, что мы наблюдаем, менял их, словно перчатки: брал внешность прохожих, с которыми сталкивался, просто незнакомцев, придумывал из головы.       — И ему не требовался отдых? — удивляется Анна. Насколько ей известно: даже людям, от природы владеющим искусством преображения, необходимо делать передышки, что уж говорить про обычных учеников или прибегнувших к оборотным заклинаниям и зельям. — Это ведь огромные затраты энергии фуреку и физических и моральных сил! Рано или поздно он должен был выдохнуться.       — Да, и он выдохся, — подтверждает Король, облизнув губы. — На следующий день он осел в какой-то лачуге, а после — совершил самоубийство.       Анна ненадолго теряет дар речи, не ожидав подобной развязки. Точно так же, как и они с Реном, когда ошеломленные — он же убил доносчика, выполнил свою миссию и почти успешно скрылся, тогда зачем?! — нашли его в американской глуши, в той же позе и с оружием, изменившим свой вид, стоило Рену, вооруженному мечом Грома, ворваться в единственную комнатку, выполняющую роль гостиной и спальни.       Бездушный, ливший себя жизни — по чьей-то указке? По собственной воле? Стертые воспоминания предусмотрительным и хитрым Голдвой не позволили им найти ответов.       — Мы зашли в тупик. Не зная, что делать дальше, мы решили начать сначала и провести круг из допросов и угроз заново, но столкнулись с необъяснимым: люди, участвовавшие в ночь нападения и прежде выказывавшие пренебрежение и злость по отношении ко мне, напрочь забыли как о битвах, так и о своем недовольстве. Они недоумевали — ведь их все устраивает в Королевстве, — а вместе с ними недоумевали и мы: медиумы не нашли никаких признаков лжи или попыток утаить информацию.       — Вы проверили охранников? — может, если в первый раз опасность исходила от одного из них, то и во второй…       — Да, никто ни с кем не пересекался, никаких разговоров, которые могли бы что-то означать, или рукопожатий, взаимодействия — все чисто, — но увы. Впрочем, входить в ту же реку было бы опрометчиво и глупо.       — Ну а их родственники, друзья? Да, это огромное количество людей, но должен же был хоть кто-то знать о готовящемся заговоре? — Король раздел ее ступор, попытки уложить все в голове — восемнадцать лет назад так же рвал на себе волосы, — но не может ничего ей предложить. — Хорошо, ладно, а что насчет армии? Невозможно таким скопищем напасть без плана или стратегии — им как минимум, хотя бы раз нужно было встретиться для обсуждения с командирами!       — Они встречались, да, — вот, проблеск надежды, Анна хочет ухватиться за ниточку, — но с теми, кто погиб той же ночью.       Которая тут же обрывается. Она сокрушенно откидывается на спинку стула.       — Поверь, мы проверили абсолютно все, — мягко, когда Анна раскрывает рот для озвучивания очередного варианта, Король ее перебивает. У Анны сердце сжимается от сожалений. — Это был крах. И так как воспоминания заключенных не подлежали восстановлению, дальнейшее их заточение было бессмысленным. Мне пришлось привести первоначальную угрозу в действие: я лишил их шаманских сил, и часть из тех, кому мы напомнили об их зверствах, была согласна с наказанием, однако другая не желала мириться: они затаили обиду, но не могли ничего сделать ввиду теперь уже отсутствия сил и, скорее всего, интереса со стороны зачинщика резни, а их родные требовали ответов, которые я чисто физически не мог им дать.       Отчего называли злодеем и несправедливым эгоистом, жаждали возмездия — настолько яростно и исступленно, что в какой-то момент, когда с нападения на Королевство прошло достаточно времени для угасания ярких чувств, Рен предположил: им уже плевать на умерших — им необходим козел отпущения, средство и способ выместить неудачи жизни, недовольство ею и причины своих проблем на кого-то, ведь, высказывая все в лицо Королю, обливая грязью и обвиняя в убийстве, они не задумываются, что их, так называемые «любимые и дорогие братья, сестры, мужья и жены», тоже участвовали в бойне и уничтожили не одного, не двух, а десятки, если не сотни, других шаманов, у которых также были семьи. Вполне возможно, когда-то они и скорбели, однако тогда уже алчно тянули добродушного и якобы виновного (скорее — обвиняющего самого себя) Короля материальные и духовные блага, какие он по доброте душевной, по альтруистическому складу ума и в силу характера безропотно отдавал и тем самым, будто подтверждая подарками и благосклонностью свою причастность, порождал большую ненависть и злость.       — Активная фаза длилась около года, — «Год затяжной депрессии, попыток найти неизвестного, обернувшихся неописуемым шоком и предательством», слова Ханы вплетаются в историю, — после чего пошла на убыль, и следующие три года не выходила за рамки словесных угроз — никаких нападений, открытых столкновений. Недоброжелатели могли наблюдать за ситуацией с Бьянкой, имевшей огромный потенциал в виде божественной силы: Совет и, в том числе, Голдва хотели сделать из нее оружие, на все лады расписывая, как бы мог измениться ход битвы при Королевстве, если бы Королем Духов управляло двое.       Анна стискивает челюсть, выражая свое отношение к этой затее.       — Я их жестко осадил и пригрозил изгнанием из Королевства, если кто-то приблизится к ней на метр или еще раз поднимет эту тему, и примерно тогда Голдва, получив категоричный отказ, перестал быть осторожным. Вернее, — добавляет, видя замешательство и удивление (как же так? Все это время был расчетливым и аккуратным, а тут вдруг перестал?), — как оказалось, начал оставлять подсказки, чтобы впоследствии мы вышли на него.       Одной из них стал стилет — прототип того самого, которым убили Вика: Рен заприметил его под накидкой Голдвы, тот ответил, что всегда носит его с собой, ибо «никогда не знаешь, кто и когда воткнет тебе нож в спину», так он чувствует себя защищенным, как если бы в Королевстве кто-то смог напасть на одного из советников Короля (намек, истинную суть которого Рен не уловил сразу), — а после долго и упорно пытался вспомнить, где и при каких обстоятельствах он видел нечто подобное.       Осознание пришло спустя неделю, внезапно и откуда не ждали: любимая жена, оплот чистоты и невинности, в которой он души не чаял, услышав его невнятное, пассивно-агрессивное бурчание на избирательную память, не спросила:       — А не стилетом ли убили мальчика в тюрьме?       Рен так и обернулся с зубной щеткой во рту. Не будучи осведомленной во всех делах Королевства, а только в том, что он мог и хотел ей рассказать, не желая сильно тревожить, ее не сбивал с пути спутанный клубок событий, произошедший между убийством и разговором, отчего с легкостью смогла припомнить его же фразу: »…единственный и точный удар в грудную клетку, жертва скончалась мгновенно и почти безболезненно» — примерно то же самое сказал ему и Голдва, когда Рен спросил у него, почему он избрал в качестве оружия именно стилет.       Длинное лезвие — настолько тонкое, что впору спутать с ножом для колки льда, чуть более толстая и округлая, разветвленная к острию ручка с косой резьбой, способствующей лучшему хвату, цвета темного дерева, а в качестве набалдашника — рубин, инкрустированный в белый металл. Случайное совпадение до мельчайших деталей или…?       — Я буду позже, ложись без меня, — всецело захваченный этой мыслью, он на автомате целует светлую макушку, меняет пижамные штаны на брюки и рубашку, а она, провожая его взглядом, понимает: ни сегодня ночью, ни на следующее утро он не вернется — пока до конца не разберется с поставленной задачей.       — Он не стал мне рассказывать о своей догадке, так как враги могли провернуть этот трюк специально, чтобы мы потеряли доверие к шаманскому Совету и Голдве, к мнению которого я прислушивался. Рен не хотел сеять панику раньше времени, не убедившись наверняка, однако доказательств не было, и спустя дни, если не недели, тщетных поисков он уже начал думать, что ему показалось, интуиция и излишняя паранойя дали сбой…

***

      — Какого…?! — Король восклицает от неожиданности, когда резко и грубо Рен хватает его под локоть и вместе с ним заворачивает в королевскую спальню. — Рен!       — Нужно поговорить, а это — единственная комната, отгороженная от внешнего мира заклятьем, — к счастью, Рен с его природной прямотой быстро кончает с разъяснениями, Король вскидывает брови. Обычно они вели переговоры в его кабинете, куда тоже не у всякого есть доступ, но…       — Что-то стряслось? — осознание, что он неспроста перешел границы и избрал личную святыню Короля и Королевы в качестве конференц-зала, истребляют на корню заготовленные шутки и небольшое возмущение. А то, как обычно уверенный в себе и своих действиях Рен, вдруг потирает шею, торопливо меряя шагами комнату, и вовсе нагоняет жути. Король настораживается. — Рен?       — Ты решишь, что я спятил! На самом деле, я бы тоже так сказал и даже думал об этом, но лучше перебдеть, чем недобдеть. Я проверил буквально все варианты, и каждый из них приводил меня к нему…       — Рен, ты меня пуга…       — Я думаю, что предатель — Голдва, — выпаливает он, и Король осекается, ошалело уставившись на друга. Рен пользуется случаем и, пока тот не успевает возразить, продолжает: — Подумай сам: кто еще присутствовал на всех собраниях и обсуждениях, сколько бы мы ни сокращали количество участников, ограничивая круг доверенных людей? У него есть наше расположение и уверенность в его преданности, доступ к охране и подземельям, где мы держали заключенных после нападения на Королевство и никто, кроме нас троих, не знал, что Вик собирается расколоться — остальные или мертвы, или им стерли память! Я уже не говорю, что в камере, когда мы его нашли, валялся именно тот самый стилет, который Голдва вечно таскает с собой!       — Это ничего не доказывает! — ошеломленный, едва обретший способность говорить, Король не может поверить. Рен спятил?! — И вообще, ты хоть понимаешь, насколько серьезно твое обвинение? Ведь Голдва — старейшина Совета, он первый, к кому я прислушивался, когда только стал Королем…       — Который тебя им и сделал! — и вновь откровенно-глупое, вопиющее заявление. Король замолкает, тогда как Рен, утерев в пылу и неутихающей лихорадке («Может, он заболел?», думает Король) челюсть. — Я бы не стал тебе ничего говорить — доказательств с самого начала было мало, да и хотел убедиться наверняка, но только что у меня с ним произошел очень странный диалог: про нас с тобой. Голдва упомянул вскользь, что именно таким как ты — «добрым, справедливым и в меру сильным, дабы в дальнейшем расти уже в симбиозе с Королем Духов», — и должен был стать Король. Он сказал, что наблюдал за нами — нами обоими.       Король закатывает глава:       — Да, ведь это — часть его работы как ведущего Турнира. И, если ты не заметил, за нами наблюдала половина шаманского мира — наблюдала, делала ставки, а когда проигрывала — спускала на «любимую», — он показывает язвительные кавычки в воздухе, — команду собак и проклинала.       — Но патчи…       — Патчи тоже на нас ставили, хоть им и было запрещено, — настает черед Короля перебивать лучшего друга. Голдва — предатель, подумать только… однако в словах Рена тоже есть смысл. Черт. — Силва рассказывал, что с начала отборочного раунда они выделяли любимцев и — пусть не на деньги, но от скуки, — и мерились, чей шаман лучше. Он даже признался, что выиграл у Калима обед, когда Хоро не смог меня одолеть!       Несмотря на сомнительность данного поступка, после неприятного разговора и извинений, Йо простил его, и до сих пор они являются крепкими друзьями.       — Именно поэтому ты и попал в список Голдвы, как и я — из-за Нихрома! — Король хмурится: «список»? Так и назвал его? — И после — Голдва сказал, что разрывался между тобой и мной, кто больше достоин, и «в некотором роде был разочарован», когда я отказался от поединка…       — Однако сейчас, смотря на Короля, я понимаю: оно даже к лучшему, — будучи настропаленным и до чертиков мнительным, Рену абсолютно не нравится змеевидная ухмылка. прежде он не обращал внимание: Голдва всегда так ухмылялся? Или это маска из хладнокровия и страха дала трещину, показав его суть?       — Это все еще ни о чем не говорит, — повторяет Король, хоть и без прежней уверенности. Рен перебирает темы-причины: какая из них сильнее всего могла бы подтолкнуть друга к принятию решения. — И несколько проколов или надуманных вещей не стоят десятков, а то и сотни тех, которые он сделал во благо Королевства.       — Как, например, сказал, что нет необходимости в армии, с обстановкой в мире все в порядке? — и если Король позабыл детали, Рен любезно напомнит: — Как раз перед нападением на Королевство. Ты спросил и Голдва заверил, что беспокоиться незачем — переместиться из обычного мира невозможно таким скопищем народа.       — Голдва не мог знать всего, — методично, раз за разом Рен попадает в цель: уж слишком много совпадений, несвязных, на которые не обращаешь внимания поодиночке, но, собери их в кучу, и усомнится любой. Буквально спустя пару дней — роковой ночью несколько тысяч шаманов преспокойно переместились туда-сюда; если бы Рен по обыкновению не поступил в тайне ото всех по-своему, Королевство бы пало, не отразив удар. — В конце концов, он не ясновидящий.       — Да, в отличие от нападавших, — отбрасывает Рен и на недоумение Короля поясняет, лишь сейчас уловив закономерность и нечто любопытное. — Я не про армию. Помнишь тех троих, что отделились и напали на Анну?       — Допустим, — отвечает Король, заметно помрачнев.       — Они ведь знали, где ее найти, куда бежать, хоть и не должны были.       Король раскрывает рот, чтобы задать логичный вопрос или привести аргумент, но тут же закрывает: они и впрямь не могли. Как и любой другой случайный и не очень прохожий, даже стража — никто не знал, что за пару дней до этого они с Анной затеяли в своей спальне ремонт в качестве подготовки к рождению Бьянки и переехали немало в другое крыло. И тем не менее они побежали прямиком туда — куда даже Рен, по его словам, ринулся не сразу, вспомнив на половине пути, когда хотел сообщить о нападении.       Кажется, Рен попал в точку. Но не собирается злорадствовать или хихикать «Я же говорил» — напротив, лучше бы он ошибался, и совпадения на пару с диалогами оставались таковыми: ведь это значит, что почти пять лет они доверяли совершенно не тому человеку, и за это время он не только разузнал о них и Королевстве все, но и много больше, кажется, стоя за всеми неприятностями, свалившимися им на голову.       — Мы не стали к нему бежать сразу, — Король прокручивает напульсник на запястье, пытаясь отвлечься от мысли, что тогда он с имеющимися противоречиями и подобием доказательств чувствовал себя воришкой-мышью, решившей за неимением других вариантов пробраться за сыром в дом гигантов. — Как бы Рен ни хотел докопаться до сути, убедиться окончательно, он предложил сначала проверить его кабинет — никто никогда туда не заглядывал, поэтому там могло храниться нечто важное, что нас заинтересует и направит дальше.       Они действительно крались как мыши: озираясь на каждый шум и стук в опустевшей деревне Добби, стирая память всем, кто попадался на глаза и мог впоследствии стать доносчиком, перешептываясь и разрываясь от волнений, — и еще не знали — не были готовы, — какой кусок сыра обнаружат в норе.       — А если он там? — спрашивает Король, наблюдая, как лицо охранника, прежде склоненного в благоговении перед Королем, разглаживается, становится нейтральным и слегка недоуменным: к чему поклоны, если в коридоре никого?       — Не будет его там. Я послал за ним лаборанта — сказал, что лезвие начало странно себя вести и даже «мутировать», и он тотчас вылетел из кабинета, — хмыкает Рен: вроде бы такой умелый и разумный, но бросается по первому зову в другой мир. — Для замешанного человека он слишком заинтересован в том, что сам наворотил. Неужели, это оружие настолько неконтролируемое?       — Или же он не имеет к нему никакого отношения и так же, как и мы, боится осложнений, — отбивает тихо Король, Рен закатывает глаза. Они оба знают, что попыток было предпринято не одна, не две и даже не сто две, они изучили буквально все, провели все возможные тесты, разве что на людях не начали экспериментировать, и если бы кто-то им сообщил о том, что лезвие, прежде играющее по выведенным правилам, начало «мутировать» и «вести себя странно», они бы тоже побросали дела и вместе с Голдвой стояли бы, выстаивали часы в ожидании единственного мига.       Поэтому план и причина были просты и гениальны. Разве что отсутствие Короля и первого советника могло насторожить, отчего им следует поторопиться, а после — действовать по ситуации: или сделать вид, что были дико заняты и их не смогли найти, придать лицам заинтересованное и сосредоточенное выражение, или… Король не хочет знать, что произойдет с ним и Реном на втором «или».       Спустившись под землю и попетляв по нескольким змеевидным коридорам, они останавливаются перед дверью, источающей магические волны. Король с Реном переглядываются — в текущей обстановке защитный барьер не является чем-то из ряда вон, но сейчас они слишком взвинчены, чтобы и это поставить под микроскоп.       — Ну что, готов узнать правду? — спрашивает Рен, уже зная ответ: они оба готовы.       Несмотря ни на что и чем бы их вылазка ни закончилась — они слишком многое и многих потеряли, чтобы мешкать и не проверять даже самые безумные теории, поэтому Король коротко кивает и, не рассеивая заклинание, стирает для физического мира сам факт существования двери. Они проходят сквозь и попадают в небольшой кабинет, сплошь усеянный бумагами, в беспорядке.       — Надо же, а я думал, он куда аккуратнее, — комментирует Рен, оглядывая раскиданные по дубовому столу документы — наваленные друг на друга, словно человек судорожно что-то искал и его грубо прервали.       Сам стол стоит возле панорамного окна, выходящего на подземную арену — некогда место для проведения поединков «один на один», впредь заброшенное, — а от него вдоль стен — сплошь стеллажи, шкафы, забитые бежевыми папками, тонкими и толстыми, меж которых торчат карточки с буквами.       «Расставлены в алфавитном порядке», — думает Рен хмуро, а когда хочет рассмотреть поближе, одергивает ногу — еще немного, и он оставил бы след на каком-то графике, начерченном старой, но по-прежнему твердой и порой чересчур самоуверенной рукой. Сделав в уме пометку вернуться к нему позже, Рен аккуратно пересекает бумажное поле и наобум выбирает папку.       Досье на Хоро-Хоро удивляет. Вот так, попав с первого раза, Рен не только обнаруживает фотографию (он в этом не признается) хорошего друга, но еще и краткую выписку: дата и место рождения, живые и мертвые родственники, где упоминается Пирика и парочка имен — очевидно, отец и мать; запись о духе-хранителе — Короро, — количество единиц фуреку, судя по описанию, «на начало второго этапа» Турнира Шаманов. Нечто подобное можно найти и в мобильном оракуле — как когда Пирика взломала один из них и получила доступ к базе данных, узнав о количестве фуреку Хао, — однако стоит Рену перевернуть страницу, удивившись — «Что еще они могут знать об этом придурке?» — неприятное удивление хватает за горло.       Его прошлое. Чуть ли не с самого рождения — как впервые проявились силы, как наблюдали и воспитывали родственники, готовили на роль вождя племени… Тут бы Рен усмехнулся, если бы не продолжил жадно вчитываться, теряясь в догадках — для чего и зачем? — пока вспышка-мысль их не вытесняет. Он вскидывает подбородок на тот же стеллаж, полный различных папок, расставленных по алфавиту, и, думает о чем-то одновременно пугающем и… да, определенно пугающем — о том, что в тайном и хорошо охраняемом кабинете Голдвы, кажется, есть данные обо всех участниках Турнира и их ближайшем окружении.       — Эй, Йо? — окликает он друга, рассеянно не интересуясь находкой того, и, практически всучив папку с коротким «Глянь», выискивает взглядом необходимую букву «Т».       «Тао», если брать английское написание, должно быть в самом начале, и Рен (хотя это невозможно, их семья закрыта для внешнего мира; кровавая история ходит по свету легендами, но никому неизвестны детали, что в действительности творится за проклятыми дверями их поместья в горах Китая) без должного нарциссизма и самоуверенности вытаскивает увесистую папку, раскрывает с сомнением и (он не признается) заторможенным сердцебиением, чтобы… да, обнаружить именно себя — свое фото, паспортные данные, дополненные фотографиями родителей, краткими сводками по каждому из них (что уже отличает их от Хоро-Хоро, интересно почему? В чем между ними принципиальная разница?), а следом — то, о чем не знает никто: о его детстве, жизни среди мертвецов, кровавых и жестоких тренировках вплоть до тринадцатилетия — когда судьба их столкнула с Йо Асакурой, об этом, черт возьми, тоже написано, — и жизнь переменилась; далее упоминалось восстание против отца и становление Рена наследником клана Тао, достойного по меркам Ена, участником Турнира, дошедшим почти до конца, пока не решил отказаться от поединка с лучшим другом.       — Что это? — который, к слову, пребывает в таком же шоке, пролистывая досье на Хоро-Хоро. Король замечает фотографию Рена, бросает взгляд сначала тому через плечо, выловив несколько строк из жизни их обоих, а после — на стеллаж-библиотеку, одолеваемый той же мыслью, что и Рен, остановившись на букве «А».       «Асакура». И удивляет не столько наличие нескольких папок с указанной фамилией, сколько количество информации по Йо, Хао, а также его прошлым реинкарнациям — причем последние описаны так детально, что создается впечатление, будто некто невидимый пятьсот и тысячу лет назад преследовал его по пятам, наблюдая за зверствами необузданного нрава и проведением предыдущих Турниров.       — Откуда это у него? — особо не вчитываясь, просто перелистывая страницы, не имея представления, но зная, у кого можно спросить насчет достоверности фактов, Король задает логичный вопрос,       — А главное «зачем»? — тогда как Рен возвращает свою и папку Хоро-Хоро на место (они все еще не хотят оставлять следов) и подходит к чертежу на полу.       Разрозненные имена, принадлежавшие, если память не изменяет Рену, участникам Турнира в поединках «один на один», соединены между собой аккуратными линиями: тонкой черной и более жирной красной, которая, словно путь, идет от одного шамана к другому, где на краю листка ее перечеркивает третья — резкая, мелкая, похожая на царапину, — а под ней подпись: «Необходим другой порядок».       — Похоже, страницу откуда-то вырвали, — Рен произносит догадку вслух, проводя пальцем по рваному краю, и осматривает кабинет, как цель на следующие полчаса. — У нас не так много времени, поэтому давай поторопимся и обыщем тут все.       Потому что, как бы им ни хотелось отнести папки с досье на каждого участника и какой-то выдранный и раскуроченный лист с порядком имен к предательству, их все еще можно было сбросить на подготовку Совета патчей к Турниру Шаманов. Ведь недаром Силва и остальные давали Голдве списки любимчиков — он должен был знать, кто из них способен стать Королем и чем для них это обернется.       Другой вопрос — пользовался ли он собранной информацией в иных целях, и что было с теми, кто его не особо устраивал, но пробивался с каждым поединком вперед?       — Мы искали то, не зная что, и время поджимало, — Король переводит дух, облизнув нижнюю губу и не притронувшись к стакану с водой, появившемуся в знак чьей-то заботы.       Сотни написанных текстов, каких-то заметок и рисунков, которые если и были чем-то важны, то для подготовки новых патчей — знания, передаваемые из поколения в поколение вместе с правилами проведения Турнира, претерпевшие со сменой эпох лишь небольшие изменения, запреты и разрешения для самих патчей, перечисление особо важных моментов с предыдущих Турниров, краткие выписки, из которых Король и Рен с удивлением обнаруживает, что их Турнир был девятым, и, наряду с Эллейн, в Лимбе витают еще семь Королей или Королев.       Но даже так оно не представляло должной угрозы и не являлось доказательством причастности Голдвы к фальсификации Турнира и нападениям на Королевство.       — Ясность внес Рен, когда, едва не сломав стол, нашел в нем тайник.       — Рен! — одергивает Король, услышав хруст. Тот рывком, практически выдрав нижний ящик из задвижки, невозмутимо бросает его на пол и, присев на корточки, запускает руку в прежде аккуратно (в отличие от творящегося вокруг бедлама) сложенные документы, ударяет костяшкой пальцев по дереву, и ответом ловит щелчок.       Крышка поддельного дна приподнимается.       — Разная толщина поддонов — прямой намек на двойное дно, — проговаривает с видом знатока, и Королю отчасти становится любопытно: опыт приобретен собственным клишированным тайником или же Рен иногда втихушку рыщет по столам других людей? Не смотря на мимолетное веселье Короля, Рен достает небольшую записную книжку.       Ничего необычного: кожаный переплет, стянутый тонким ремешком, не позволяющим раскрыться пожелтевшим от времени и частого использования, вспузырившимся страницам, — если бы не сомнительное место. Уж слишком быстро и точно Рен догадался о втором дне; однако, учитывая, что остальные документы лежали на поверхности, а в кабинет, постоянно запертый защитным заклинанием, никто и никогда не вторгался — очевидно, его можно назвать укромным местечком для важных вещей. Ну, или его подобием.       Поэтому Рен автоматически прибавляет содержимому книжки веса и оказывается прав: не успевает он перелистнуть и пару страниц, как оно вводит его сначала в недоумение, затем смутное осознание, еще большее недоумение, но уже напополам с растущим гневом, и выливается в агрессивное раздражение.       — Какого хрена?! — всплеск, чтобы на выдохе, успокоившись, оценить увиденное здраво.       Та же библиотека имен с фотографиями и краткой характеристикой, только в этот раз написанная не на машинке, как в тех же папках, а от руки — почерком, которым на чертеже было сказано про порядок, — и несколько иная: особые приметы, характер, «На что можно надавить» — так и написано в каждом чертовом досье, занимающем одну страницу, — и описания… оценка навскидку: добр ли человек, эгоцентричен или же альтруистичен, какие есть слабые и сильные стороны, страхи и убеждения — все в нескольких словах, но настолько точно (по крайней мере из тех, с кем Рен столкнулся на Турнире и успел познакомиться лично при нападении адских созданий), что не остается сомнений — Голдва наблюдал за ними всеми, тщательно взвешивая все «за» и «против» кандидата (кандидата ли? Они по-прежнему говорят о ставках патчей на шаманов или уже другом, более масштабном и катастрофичном?), делился с дневником своими рассуждениями, а главное… зачеркивал выбывших.       Красным маркером, каким провел на чертеже путеводную линию, Голдва возле каждой фотографии ставил крест — один, два, десять; Рен перелистывает страницы, особо не вчитываясь, пока не останавливается на своей — без креста.       «Своевольный, принципиальный и порой жестокий, самоуверенный. Можно сыграть на самолюбии и гордыне. Слабости — тайны семьи, прошлое, старшая сестра и, на удивление, дружба с Йо Асакурой. Дружба может помешать…»       Дальше Рен не читает. Стиснув зубы и придя в ярость — его нельзя так просто отсканировать, привести к знаменателю из нескольких прилагательных! — ему практически силой, болью от побелевших, сжавших книжку пальцев, приходится себя усмирить: времени все меньше, и если он побежит сейчас стремглав к старику, начнет крушить и убивать, они могут упустить имеющееся, потерять зацепки.       Ущемленное чувство собственного достоинства того не стоит, поэтому, сделав глубокий и разгоряченный вдох, он критически оценивает написанное.       Знал ли Голдва, что он не станет биться с Йо на Турнире? Почему тогда не поставил крест возле фото? Не успел или не счел нужным? Когда их бой с Йо, завершился, не начавшись, участников осталось не так много — можно было прикинуть шансы, кто станет Королем. Или Голдва решил сделать себе сюрприз?       С другой стороны, почти сразу после Ад снова разверзся, и многие шаманы, выбирая между мучительной смертью и трусливой жизнью, уехали домой, деревня Добби закрылась, и они с Йо вместе с другими бросили все силы, чтобы им противостоять… если Голдва не был конченым ублюдком, он боролся и сражался бы вместе с ними, помогал бы, чем мог…       Главное здесь — слово «если».       И Рен листает дальше. Доходит до Йо.       «Мягкосердечный, добродушный, склонность к альтруизму и ненасильственному решению проблем, дорожит друзьями. Слабости — дружба, влияние семьи. Можно использовать…» — далее предложение или обрывается, говоря о незаконченности мысли — что-то или кого-то можно использовать на Йо в качестве давления, — или она завершена, и использовать можно самого Йо, целиком. Рен одновременно хочет и не хочет узнать — для чего.       Меж страниц мелькает сложенный листок. Не линованный, но уже с обратной стороны Рен замечает просочившуюся краску алого маркера — возможно именно это они и искали, — и спешит, вручив книжку Королю, его развернуть.       Да. Те же имена и фамилии, но — Рен сравнивает с первым вариантом, — и вправду, в другом порядке — в том, в котором, как он помнит, и проходили поединки «один на один», пока Турнир не прервался. Однако, Рен не обратил внимания сразу и исправляет эту оплошность, разница состояла еще и в нем самом: на забракованном листе, переплетаясь между собой, карандашная линия вела от вереницы имен к нему, Йо не было поблизости, тогда как на «новом» их поединок числился едва ли не первым.       Что интересно, так это отсутствие линии далее — ни последовательности, ни варианта, кто из них двоих, став победителем, продолжит цепочку боев. Но «Йо Асакура» было обведено красным, и от него же идет резвый путь полукругом в обход всех остальных, словно не замечая и не считая нужным столкнуться с кем-либо еще, кроме главной звезды и апокалипсиса на тот момент действующего Турнира Шаманов — Хао Асакурой. Имя Йо было продублировано маркером рядом, и Рен бы пропустил это мимо — он сам до последнего не знал, что поступит именно так, как поступил, — если бы не одно «но».       Поединок Йо и Хао не был назначен — как и часть других, не состоявшихся из-за нападения. Один из таких прервался на середине, и на чертеже оба участника точно так же, как они с Йо, никуда не перескакивали — словно уходили в безвестность, причем, не только на бумаге: первый погиб в ходе сражения с адскими созданиями, а второй скончался в импровизированном госпитале от потери крови и наполовину сожранной души.       — Подожди минутку, — восклицает Король. — Откуда Голдва мог знать о поединках, которые не случились? Разве их определяет не Король Духов?       Рен вновь сравнивает чертежи: перечеркнутый первый, «Необходим другой порядок», и чистый, даже на вид почти нетронутый ни временем, ни творящимся вокруг хаосом, ставший итогом.       — Если они были сделаны до проведения боев и фраза означает то, что я думаю, — продолжение стынет в горле, да и Королю оно не нужно — он с содроганием понимает: как они не заметили? Как они не заметили этого всего?! И зачем Голдве понадобилось прикрываться Королем Духов? Скажи он, что определяет очередность при помощи жребия, вряд ли бы (нет, конечно, прецеденты были бы, но мало) его обвинили в подтасовке результатов, что он ставит сильных априори со слабыми или специально делает так, чтобы неугодные патчам команды и люди выбывали как можно скорее… но так это выглядит еще ужаснее и масштабнее, отчего закрадывается не менее ужасная и масштабная мысль. — То Голдва не только изображал для вида глас Короля Духов и не существующий разброс команд, но и, — беглый взгляд на коллекцию досье и книжку в руках Короля, — предугадывал, кто именно победит в схватках.       — Но разве это возможно? Ведь в поединке сталкиваются не только люди, но и время, обстоятельства, удача и случайности — как бы ты ни старался, ты не просчитаешь все исходы так далеко! — недоумевает Король. Его голова гудит и готова взорваться, а разум судорожно, холерично и болезненно подкидывает воспоминания-картинки, где фигурировал Голдва: как он себя вел, что говорил, на что обращал внимание сам и просил обратить внимание других, и все так ярко, красочно, рябит до боли за глазами.       — Наверное, для этого и нужны все эти папки — наблюдать за нами, анализировать, сводить на поле боя, убирая неугодных и выводя вперед тех, кто необходим ему.       Рену не обязательно смотреть на Короля, чтобы полностью передать суть, но Король резко вскидывается.       — Н-но ведь были и другие! — и пытается оправдаться, словно это его вина или он каким-то образом мог узнать о плане Голдвы, следовать ему. В памяти Короля все мешается, прошлое сталкивается с настоящим, чтобы взорваться будущим, и некоторые поступки Голдвы теперь открываются ему с новой стороны.       Он был фаворитом. Все это время он был фаворитом, на него делали ставки — и не просто люди с грязными деньгами и алчными помыслами, зрители Турнира, а патчи — способные повлиять на других участников, надавить, и главное — проложить ему дорогу к трону.       — Другие, — обессиленно проговаривает он, отчего черствое и проржавевшее сердце Рена сжимается. Ему безумно жаль друга, и вместе с тем он не может позволить потрясению застопорить мозг. Король неосознанно дал почву для размышлений: ведь были и другие — те, кто сражался до них и после адского кошмара должен был продолжить биться за звание Короля. Турнир не мог закончиться на одном поединке.       Или мог?..       Стараясь абстрагироваться, но периферийно наблюдать за Королем и его упадком моральных и физических сил, Рен отбирает записную книжку и листает, ищет досье без крестов: «чересчур эмоционален», «слишком добр», «нестабильна», «хаотична», «лучше рассмотреть другой вариант», «нет», «сойдет, как запасная» и далее, далее, далее. Кучка неправильных и неугодных, а в их начале — светлый и добродушный, практически во всем подходящий Йо.       Идеальная марионетка, затерявшаяся в толпе других.       — А ты их видел? После нападения, — спрашивает Рен, сопоставляя имена с фотографиями, всматриваясь в черты лица и стараясь вспомнить, мелькали ли они рядом или где-то неподалеку во время адского сражения или же среди умерших, потому как вряд ли бы сбежали из деревни Добби, зайдя так далеко. — Йо?       Не услышав ответа, он щелкает пальцем.       — А? — оцепенение и ужас, застывший в жилах, не дает отреагировать сразу. Король моргает, дрогнув от эфемерно разбившихся в душе осколков, и переводит взор, куда указывает Рен. Несмотря на острый момент, повышенную раздражительность и напряжение, Тао его не торопит, относится максимально спокойно, что для него, привычно вспыльчивого и бурного, высшая степень уважения и поддержки друзей. — Нет, не видел.       — Ни до, ни во время, ни после? — допытывается Рен, при внешней невозмутимости не сумев сдержать дребезжащих ноток в голосе.       Король ледяным тоном интересуется:       — К чему ты клонишь?       Рен облизывает губы. К тому, что им обоим не понравится.       — Если ты прав, и Голдва не мог предугадать всего, то кто запретил бы ему… из всех участников оставить только одного?       — Рен… — начинает Король. Нет, это не так, Рен ошибается! Король мотает головой — нет, если он ему поверит, то значит, те, кого они считали сбежавшими, пропавшими без вести, или просто теми, кто решил не появляться в деревне вновь, потому что за титул биться уже было бесполезно, на самом деле…       — Вспомни, Йо: нападение случилось почти сразу после нашего поединка — мы сделали выбор, который не мог сделать он! Поэтому твое имя написано маркером — он хотел, чтобы один из нас, став победителем, сразился с Хао, тогда как он… — он осекается, когда Король вскидывает взгляд, словно говорящий «не смей, не смей заканчивать предложение!». — Прикончит остальных. Под шумок — во время нападения, чтобы никто ничего не заподозрил, не стал разбираться и искать истинную причину смерти.       — Да ты хоть слышишь себя? Понимаешь, что говоришь? Думаешь, Король Духов настолько глуп и не расценит подвоха, что вместо нормального Турнира Голдва устроил театр теней и выдал ему на блюде того, кто, как он считает, подходит на звание Короля? — в этом есть смысл, чересчур много для простого стечения обстоятельств. К тому же, кроме случая в святилище, когда он отказался убивать Хао во благо семьи Асакура и уважения окружающих, Король Духов больше никак с ним не контактировал, не выказывал мнения, будто ему вообще было плевать, стал Королем Йо или нет — его устроил бы любой вариант.       И чем дольше Король думает, тем ярче и очевиднее складывается картинка — не только в окружающей реальности, но и в его голове, доказывая факт за фактом и приближаясь к ужасному и более логичному выводу, что…       Он стал Королем не потому, что оставил жизнь Хао, как считал все это время.       — Ты победил, — произносит Рен не без потрясения и одновременно сожаления. Он не представляет, что сейчас испытывает друг. — Хао не мог продолжать поединок, а так как никого больше не осталось, победа автоматически присвоилась тебе. Ты выиграл Турнир, Йо.       Еще пять лет назад его эта новость бы обрадовала, семья была бы в восторге — ведь он исполнил свое предназначение (и плевать, что он так и так добился титула, пусть сохранив Хао жизнь и отослав его в обычный мир), — но теперь, со всеми этими досье на претендентов, продуманными цепочками боев, выдвижением фаворитов, последним из которых он стал не вопреки пройденным трудностям, а благодаря неожиданному решению Рена. Как итог — победа над Хао, и без того потрепанного (пусть сколько угодно отрицает, но демоны из Ада потрепали их всех) бессонницей и постоянным ожиданием худшего, вымотанным, которая, единственная, могла бы вызвать в Короле хоть каплю гордости, если бы не одно «но»… каждое его действие, каждый поединок были просчитаны заранее, подготовлены и сделаны так, чтобы он обязательно победил, вырвался вперед и стал тем, кто нужен Голдве, — Королем.       Плевать на силу, на удачу (может, он вообще ни черта не стоит, из него никудышный шаман), плевать на обстоятельства и погрешности судьбы, которые могли случиться, но не случились, главное — покладистость характера, его прилежность и желание прислушиваться к мнению опытного и статусного Голдвы — впредь, его наставника. И кукловода.       — Эй-эй-эй! — Рен вздергивает его за плечи, когда замечает, как Король медленно оседает на пол — его самооценка и самоуважение, надежда на светлое и доброе в людях разбиваются, впиваясь осколками изнутри, — и рывком поднимает на ноги, встряхивает, не в силах даже морально отвесить отрезвляющую пощечину.       — Я не заслужил быть Королем, — срывается с губ надломленным шепотом, подтверждая опасения Рена и заменяя прежнюю растерянность на твердое убеждение.       — Не говори ерунды, Йо. Ты — отличный Король, а остальные пусть идут к черту.       — С отличным Королем люди бы не устраивали бойню, не организовывали бы восстание, — отбивает он, но и Рену есть что ответить.       — Они бы и так, и так его бы организовали — люди никогда полностью не бывают довольны, им вечно что-то не нравится, — а с науськиванием Голдвы — и подавно. Клянусь богом, именно он был инициатором и бросил своих же людей, как только их поймали, он ответственен за тысячи погибших! Он, а не ты! — и резко переходит с нарастающего крика на шепот — опасный, полный ледяной ярости и ненависти к человеку, которого считал если не выше себя, то равным. — И он за это заплатит. Мы уже многое узнали, — он бросает взгляд на проклятые полки, — поэтому не вижу смысла тянуть и откладывать его поимку.       — Он в лабораторном зале, — говорит Король, понимая: ему нужно прийти в себя — если Голдва воспротивится и начнется битва, он должен быть готов как атаковать, так и отразить удар, что много сложнее, ведь по сей день способности Голдвы, их мощь, оставались для него тайной, покрытой мраком. — Наедине с лезвием.       Рен не успевает сказать: «Пошли» — оба тут же вылетают из кабинета Голдвы, Король в последний миг вспоминает о защитном барьере — намного могущественнее и куда сложнее, используя силы Короля Духов, чтобы никто, в том числе и Голдва, не смогли ворваться в оплот улик и доказательств, к которым позднее им предстоит вернуться. Они пересекают границу двух миров, переходят на бег, несмотря на скользкие полы и прохожих, с любопытством поглядывающих в спину, несутся по развилкам через коридоры, спускаются в лабораторию-подвал, где проводят рискованные эксперименты с мутирующим и меняющим свой облик оружием, и подставной специалист вместе с Голдвой оборачиваются на них.       Старик удивляется их состоянию и поведению, хочет сказать, что Его Величеству «не стоит устраивать бег наперегонки с первым советником. Что подумают люди?», однако, отметив выражение лица Рена, растерянность Короля, а также знакомый дневник в руках последнего, быстро складывает в уме два и два.       — Ваше Вели…       — Завались! — гаркает Рен и обращается к подставному специалисту. — Закрой дверь и позови охрану! Советник Голдва объявлен предателем!       Тот мгновенно повинуется. И если поначалу, до этой секунды, Королю казалось — он наивно верил, что все это ложь и злая шутка, очередной план настоящего предателя их перессорить, начать подозревать всех и каждого, даже самого приближенного к нему, в Королевстве, — то в миг, когда Рен во всеуслышание называет Голдву предателем, и нормальный (и невиновный) человек хотя бы попытался оправдаться, высказаться, что угодно — буквально «погодите», — в свою защиту, надежды Короля рушатся, ведь Голдва… просто улыбается.       Морщинистое лицо разглаживается, тонкие губы змеевидной улыбкой тянут дряблую кожу к щекам, а веки прикрываются, создавая то снисходительное и полное терпимости выражение, которое Йо вызывал у него с самого начала, став Королем и совершая одну глупость за другой, но теперь выглядящей и по факту являющейся обычной издевкой, насмешкой и вызовом. Пять лет они искали и не могли найти, когда предатель был рядом, прямо под носом.       — Очень жаль, Ваше Величество, — голос Голдвы тягучий, шелестящий. Он обволакивает, словно змея обвивает кольцами свою жертву, чтобы задушить и поживиться теплым нутром. Голдва соединяет кончики пальцев, оставаясь мертвенно-хладнокровным, Рен готов к любому выпаду. — Что вы узнали об этом таким образом… — никакого сожаления или страха, осознания и принятия последствий катастрофических поступков. Голдва, кажется, произносит это и, пожав плечами: — Но ничего не поделать.       Исчезает. Взрывается дымкой, оставляя после себя лишь смятение и коктейль из необъяснимых, перекрывающих друг друга, почти сводящих с ума и выворачивающих душу чувств.

***

      — Похоже на продуманный ход, — задумчиво произносит Анна. Король замолкает, после долгого рассказа прикладываясь к стакану с водой. — Стилет возле тела Вика, неоднозначные разговоры и дневник в тайнике — Голдва выдал все крючки вам на блюде.       — Тогда мы не считали это возможным вариантом: находясь поблизости и зная о наших планах, он мог на них влиять, использовать, срывать — кроме как потешить свое эго, ему не было смысла выдавать себя. К тому же угроза, в таком случае, сократилась бы до него одного, а это было куда опаснее: устрани мы его, и автоматически выиграем, — соглашается Король, понимая, что, придерживаясь данной стратегии, они потеряли львиную долю времени и сил, людей. — Однако, после случая с Королевой, решили рассмотреть и его. Есть вероятность, что она — не единственная, чью душу заточили в сосуд, и если Голдва знал о свойствах лезвия и ему подобных с самого начала, копил с нападения на Королевства и Первой войны шаманов, то его раскрытие — лишь представление. Ему надоело притворяться, и его самоуверенность и надменность не позволили дольше держаться в тени, он решил пойти в открытую против меня как Короля — марионетки, вырвавшейся из-под контроля, — и всего шаманского сообщества, Королевства, в целом.       — А люди еще Хао считают засранцем и нарциссом, — фыркает Эна, Анна оставляет реплику без комментария. — Да Голдва даст ему две форы вперед!       Король пожимает плечами: сейчас это не главное.       — Он напал на вас после? — спрашивает Анна. — В смысле, пятнадцать тысяч человек — это огромное скопление фуреку, и, наверняка, среди них были опытные и сильные шаманы, как тот же Хао, например. Осушить пару-тройку человек с миллионом единиц, и он готов противостоять армии.       «Как думаешь, сколько шаманов нужно убить, чтобы собрать наши тридцать шесть миллионов?» — Бьянка задалась тем же вопросом вчера. Король задумывается: вполне возможно, Голдва набрал необходимое количество фуреку той же ночью, но не воспользовался ими. Почему? Побоялся подводных камней? Решил перестраховаться? Он ведь знает об обнулении, поэтому ему нужно либо расправиться с ним быстро, чтобы Король не успел применить заклинание, восполняющее все фуреку разом, либо собрать много больше, чем Король Духов может дать.       — Нет, он не напал на нас ни через день, ни через неделю. Мы пять лет ожидали подвоха в боевой готовности: воины начали усиленно тренироваться, мы с Реном изучали записи Голдвы снова и снова, пытаясь найти зацепки и разгадать возможный план, а также хотели, в частности я, узнать причины предательства, но увы, — он качает головой, и на Анну накатывает понимающее сочувствие: она неделю боялась налета Вайолет, дергалась от каждого шороха, ждала, что та выйдет из первого же темного угла, не говоря про тревогу за Милли, Хану или любого другого невинного человека, который может попасть ей под руку. Удивительно, как Король с остальными не сошли с ума, пребывая долгие пять лет в пузыре из вечных метаний и нервотрепке, эдаком нервозном дне сурка.       Король раздумывает, стоит ли дополнять историю, ведь он рассказал все, что ей могло понадобиться в деревне Добби, и дальше идти нет смысла, но, зная изворотливость и беспощадность, хитрость и порой жестокость Голдвы, он должен подготовить ее ко всему — любым психологическим и физическим манипуляциям. Что бы Голдва ни вытворил, Анна должна стойко пережить удар.       А не быть, как они когда-то.       — Все началось со странного письма. С момента нападения на Королевство мне часто присылали угрозы, не выходящие за рамки бумаги, но в том было нечто такое… не знаю, отличающееся? От одного взгляда на него интуиция била тревогу и не только у меня — Рену тоже оно не нравилось, ведь вместо банальных «Чтоб ты сдох» или «Моя семья погибла из-за тебя, убийца», — он не реагирует на мимолетное изменение лица Анны, движется спешно дальше, — там было простое «Я наблюдаю» — и все.       Он смаргивает наваждение, липкий страх, тянущийся к нему сквозь годы и усиливающийся от того, насколько неожиданно и резко оно им вернулось.       — Спустя пару дней, конечно, мы о нем забыли, однако потом…

***

      — Йо! — Королева в несвойственной ей манере и состоянии — практически на грани бесчувствия, она держится на ногах чудом, краска отхлынула от лица и лишь щеки горят холеричным румянцем, как итог странной и страшной лихорадки, — прерывает собрание, врывается к нему в кабинет, оглядывая всех дерганным, блестящим взглядом. По одному ее виду, по тому, как она не может — ее мысли сбиваются, сталкиваются вместе, создавая какофонию звуков и ударов молотком под черепной коробкой, — пробраться в их разум и выставить вон, важные шишки и люди с дипломатическими связями, необходимые в том числе и ей самой, все до единого поднимаются со своих мест и молча уходят, не позволяя (а может, просто боясь попасть под горячую руку и беспокойное состояние) даже мысленно проронить хоть слово в ее адрес.       Король вскакивает последним и подхватывает ее на лету, спасая от падения. Оставшийся Рен вытаскивает из мертвой хватки магический камень — подобие CD-дисков из человеческого мира, способные передавать и записывать небольшие сообщения, — и тут же «включает», заранее не ожидая ничего хорошего. Он тоже впервые видит Анну такой, и это неспроста.       Дерганное изображение, темнота с мимолетными очертаниями — некто держит камень в опущенной руке, стараясь не дышать и ступать очень тихо, однако половица предательски скрипит, и от этого скрипа — такого знакомого, не исчезающего благодаря упертости хозяев дома и отсутствию должного ремонта, — становится не по себе. Во рту пересыхает, и волосы встают дыбом на загривке, когда незнакомец поднимает камень, и их взору открывается… спальня маленького Ханы.       Дом Йомея и Кино Асакур: они с Анной с трудом уговорили приобрести кровать, так как после европеизированного Королевства ребенку было бы неудобно спать на матрасе — на тумбочке рядом стоят электронные часы. Король машинально проверяет на мобильном дату — те же день, вернее ночь, час, разница составляет пару минут. Однако именно этой пары минут хватает, чтобы поперек горла встал ком и захотелось крикнуть: «Отойди от моего ребенка, тварь!» — но слова умирают в глотке, ее расширяют, заставляя подавиться. Вдох — резкий, рваный, Король сильнее цепляется за Королеву, стараясь удержать и чувствуя, как в ней вскипает ярость, материнский инстинкт вместе с тревожностью порождают трепет. Она готова ринуться в бой не меньше, чем он.       И желание достигает пика, преодолевает Эверест, взмывая по нему за секунду и в крутом пике падая вниз, заставляя сердце ухнуть: чья-то рука в плотной перчатке, отчего нельзя разобрать мужчина или женщина, старый или молодой, тянется к лицу их маленького сына и аккуратно, словно боясь разбудить, убирает со лба прядь светлых волос.       — Мразь! — выплевывает Королева, впервые в жизни позволив нечто подобное, и они с Реном никогда ей не припомнят. Ее сына тронули, проникнув в чужой дом, они прикоснулись в потемках и прислали ей запись в качестве угрозы — яркого примера, на что могут и пойдут Голдва или кто-то другой, чтобы навредить им, взбаламутить нервную систему, вырвать почву из-под ног, отобрать самое ценное.       И высшая горечь не в том, что кто-то вновь рискнул головой и всеми клетками своего тела пойти против Королевства, каждую из которых Королева сотрет в порошок в состоянии аффекта, а в том, что как бы они ни спешили, бросившись с армией в поместье Асакур… они все равно опоздали. На пару чертовых минут — и вроде бы мелочь, но в контексте возможных жизни и смерти твоего сына, в особенности, когда тебе остается лишь наблюдать как той же рукой незнакомец поправляет одеяло, словно любящая мать, что трясется от страха, в опасении, что сейчас запись завершится иначе, нежели в первый раз, упущенное время кажется пропастью, безвозвратной и утерянной навсегда.

***

      — Он не причинил вреда Хане, мы нашли его в целости, предупредили остальных. Скорее всего, он не отправился к Бьянке из-за защиты Короля Духов, однако мы не стали рисковать, и на какое-то время увезли их и Милли в качестве охраны и поддержки в Европу. Королева, решив, что к детям подобрались из-за нее, хотели задеть, максимально дистанцировалась, и до сих пор держится поодаль, — невзначай объясняет ее холодность и строгость. — С наблюдавшим случилось то же, что и с подставным охранником, — несколько десятков перевоплощений и суицид — снова концы спущены в воду, однако почти сразу после начались хаотичные разрушения душ: в обычном мире, в Королевстве, среди наших знакомых и слуг, иногда и вовсе неизвестные люди. При этом, сколько бы мы ни искали, между ними не было ничего общего, кроме самого факта разрушенной души и способа — небольших порезов, из-за которых, собственно, и пошел процесс. По одному, по двое, если шли вместе или были в компании, каждый раз — новый нападавший, но уже без самоубийства — он или она стирали себе память, поэтому не могли помочь на допросе, хоть и искренне желали. К сожалению, — возобновляет Король спустя недолгое молчание, — нападения продолжаются по сей день: больше никаких писем и магических кристаллов — Голдва передает послания через жертв, оставшихся в живых, и нам остается лишь от этого плясать, чтобы хоть как-то и за что-то зацепиться.       «Поэтому ты вернулся подавленный после разговора со стражником?» — хочет спросить Анна, но молчит. Разумеется, она не могла не заметить озабоченность и даже мрачность Короля, которые он тщательно старался скрыть, и ей бы хотелось уверить и убедиться самой, что у них все под контролем и будет хорошо, однако светлое побуждение пресекает темный клинок — взаимные интерес и сокрытие тайн.       Если она начнет настаивать на рассказе про смерти, Король, в свою очередь, спросит ее о связи с Потрошителем и тем самым узнает про «Ревил», чего она определенно не хочет. Поэтому, довольствуясь меньшим, Анна принимает равнодушный вид и ждет окончания рассказа, подведения итога — как результата и будущего, не достичь которого станет их первостепенной задачей на время проведения Турнира.       — Предположение о накоплении энергии фуреку дает новые варианты развития, и мы изучим его как можно скорее. Вряд ли Голдва в вашем мире применит его преждевременно, поэтому стоит пока сосредоточиться на другом.       Анна кивает, а Король внезапно задумывается:       — На самом деле, я рановато тебе все выложил: Милли еще не обладает перемоткой времени, и мне придется повторить рассказ.       — «Повторить»? — хмурится Анна. Король потирает плечо.       — Ну да, я же тоже должен это услышать.       Стоп, что? Анна произносит вопрос вслух, а когда видит смятение Короля, понимает: он не шутит и сейчас на полном серьезе хочет, чтобы не только она услышала и ворвалась в деревню Добби для предотвращения апокалипсиса и драматичного театра одного человека, но и…       — Нет. Не-а, — повторяет для доходчивости и припечатывает сверху. — Ты не участвуешь.       Хана с Королем переглядываются.       — В смысле… — начинает Король.       — Как ты себе это представляешь? — продолжает Хана, указывая на отца. — Весь сыр-бор буквально из-за него.       — Вот именно потому, что он — виновник, последнее, что стоит делать, это впутывать его сюда! — но защита Ханы — лишь дополнительный тычок в сторону Анны. Она подбирается, подобно змее, готовой резво броситься с укусом.       — Но мама…       — Я сказала: «Нет», — двое против одной, Анна встает со стула, поставив в обсуждении точку. Король раскрывает рот. — Что, Асакура, стал Королем и забыл, что есть такое слово?       И тут же жалит — беспощадно, остервенело, наплевав на последствия и возможную обиду.       Которой особо нет — закрыв рот, Король молча наблюдает, как змея, сделав бросок, сворачивается в кольца (Анна наверняка его бы ударила за подобное сравнение) и практически сбегает с поля боя. Двое на одну — нечестно, но и она — не новичок, чтобы в отчаянных моментах переходить на грязную игру.       Хана хочет прокомментировать.       — Только попробуй припомнить — на месяц лишу серотонина, — но Король резко и даже грубо, словно впитав частичку энергии Анны, пресекает. Нахмурив брови, он настроен победить во втором раунде (довольно, что в их вселенной его вечно оставляли на задворках), и оттого уверенно встает, выходя из кухни.       Хана в шоке хлопает ресницами.       — Ауч, — и выдает то, что единственное кажется если не правильным, то хотя бы цензурным в сторону отца.       — Чего это он? — интересуется Эна. — У него был такой вид, будто готов сожрать тебя живьем.       Хана молчит. Сказать ей правду? И если да — сохранит ли Эна ее в тайне и не воспользуется ли в качестве подколки или тонкого намека Анне, которой знать об этом рановато (как полчаса назад касаемо нестыковки возрастов, например), не упомянет вскользь в диалоге с Королем, способным отреагировать не хуже первой, однако вспоминает их разговор после истерии с отцовством. Уже тогда по уклончивому ответу и его нервозности Эна поняла: он лжет — раскусила личность Короля, но, какой бы ни была искушающей информация, так к ней и не прибегнула. А ведь случаев сболтнуть представлялась масса…       — Задели наболевшее, — поэтому Хана доверяет ей. — Отец уже несколько лет хочет третьего ребенка, однако Королева считает — и я с ней согласен, — что сейчас не лучшее время: обстановка накалена до предела, армия в полной боевой готовности, и резать до двадцати процентов ей силы, создавая лишний повод для беспокойства за сохранность малыша или малышки, когда в любой момент могут напасть, — так себе идея, — задумчиво, Хана перебирает изумрудные камни на серебряном браслете времени и ловит в них незримые силуэты, призраки Короля и Королевы в очередном жарком споре. — Отец настаивает, что Голдва может нагрянуть сейчас, а может выждать еще пять лет, и это не повод ставить жизнь на паузу. Постоянное пребывание в страхе и ожидания худшего в итоге приведет к моральному истощению, и, если они забудут о себе, то навредят еще сильнее, чем Голдва. Что тоже верно, — Хана пожимает плечами, — однако Королева с ним не согласна, и всякий раз, когда они затрагивают эту тему, звучит один ответ.       — «Нет», — заканчивает Эна и тихо хмыкает. В каком-то роде даже иронично: Анна ткнула Короля носом, не зная, что от нее самой он слышит «нет» больше всего.       — И фу, как он мог подумать, что я в этом ее упрекну, — Хана кривит лицо, несерьезно, но все же оскорбленно: он никогда не давал повода, был хорошим сыном и другом, выслушивая невольно или добровольно отца и их перипетии с матерью, не влезая и не давая непрошенных советов. Это их жизнь и их право, несмотря на то, что подобное решение и появление еще одного ребенка Короля и Королевы Шаманов может встряхнуть шаманское сообщество не хуже, чем рождение Бьянки.       Вернее — могло бы… Хана не знает (и не хочет, если честно), намеренно или нет, но Королева поддалась на уговоры Короля — было ли ей известно о беременности до нападения Вайолет или стало в самом разгаре поединка? Вряд ли она ему ответит, — равно как и пойдет после смерти, своей и ребенка, на подобный риск повторно.       Горько. Отец так мечтал и ждал, наивно верил, и вот, шанс подвернулся, но тут же разбился в хлам. И даже не столько иронично, сколько странно и настораживающе, как часто беременность Королевы (и до коронации, когда была обычной девушкой) сопровождалась для нее опасностью: высокая вероятность умереть во время родов, пронизанных адской болью из-за узких бедер и малого возраста, с ним — Ханой; трудность выносить и родить ребенка Короля Шаманов с невероятными для обычного человека количеством энергии фуреку и внутренней мощи, попытка убийства и преждевременные роды — с Бьянкой; и, наконец, третий ребенок, впредь неизвестный, вместе с которым ее все же настигла Смерть.       И ведь нельзя уже сбросить на простое стечение обстоятельств: первый раз — случайность, второй — совпадение, третий — закономерность и четвертый… Хана не уверен, но жизнь будто пытается о чем-то сказать и предупредить, не хочет, чтобы Королева родила вновь, и их задача, как близких людей, которым немаловажны ее судьба и благополучие, не допустить следующего раза — когда случайность, совпадение и закономерность перерастут в систему.       И все бы ничего, если бы для соблюдения условий они с Бьянкой не были одни и к ним бы присоединился отец. Вот только неизвестно, что станет с планетой и вселенной, в которой он в тот момент будет, если вдруг обо всем узнает.       — …нет, у меня его нет, — поднявшись по лестнице и дойдя до комнаты Анны, Король застает ее возле стола с телефоном у уха. Вскользь она просматривает какие-то бумаги, перебирает несколько папок, до этого лежавших на самом углу, и убирает обратно. — Ты знаешь, как говорят в таких случаях: «потерянный» отчет равно «написанный заново»… — здесь она замечает Короля, и снисходительная улыбка, появляющаяся нечасто по отношению к Рурку и его редким моментам растяпничества, пропадает. — Мне нужно идти. Ты точно бессмертный.       Последнее адресуется Королю. Тот пожимает плечами.       — Да, на пятом году брака появляется такое ощущение, — небрежность и деланная беспечность, с помощью которых хочет сбить предстоящее и уже появившееся между ними напряжение. — Может, хотя бы раз сделаешь вид, что ты — не Терминатор?       — Я не…! — мгновенный взрыв и остывание. Анна вскидывает руку со скрюченными пальцами, как если бы хотела сжать ее на чьей-то (определенной) шее, и опускает, стоит Королю едва приподнять бровь. — Ладно, может быть, чуть-чуть. Но что в этом плохого?       В конце концов ей уже неоднократно говорили на разные лады о чем-то подобном, поэтому отрицать нет смысла.       — Ничего. Если не брать в расчет, что, пытаясь защитить всех и каждого, ты сама подставляешься под пули и, рано или поздно, словишь если не смерть, то нервный срыв и истощение, и то повезет — если один.       Анна фыркает: это все равно не заставит ее действовать иначе. Подвергать опасности других? Вот еще.       — Переживу. Йо, я проходила и через худшее, — заверяет она и мгновенно тушуется: Король мог ухватиться за фразу, а она по-прежнему не умеет убедительно лгать. — Не собираюсь вдаваться в подробности, просто поверь: вывести из себя и расстроить планы полоумного маньяка-психопата, жаждущего власти, мне по плечу — Вайолет была такой же, если не хуже. И где она сейчас?       Правильно, Киояма, с одной неприятной темы на другую. Но Король будто не замечает:       — Ты забыла? Мы говорим о Голдве! И он не просто «маньяк-психопат», как ты выразилась, а самый настоящий манипулятор — он не остановится ни перед чем и пойдет на все, лишь бы добиться желаемого, в том числе и на убийство! Хочешь умереть?!       — А ты — расширить список претендентов? — выпаливает в ответ, уничтожая всеобщее терпение. Хотя кому она врет? У нее его не было с самого начала, стоило Королю едва заикнуться о том, что в грядущем балагане и возможном кровопролитии должен участвовать Йо. — Как же ты не поймешь?! Это не глупая забава, не попытка придумать предлог, чтобы слинять с тренировки или в чертов Китай следом за Тао! Это предательство практически мирового масштаба, затрагивающего абсолютно каждого шамана и участника Турнира, к которому готовили не один год — в том числе и тебя, — и из которого делали цель всей жизни, необходимость и единственную возможность доказать семье, что ты не зря родился.       Вечный упрек, напоминание, что он должен выиграть Турнир и победить брата, о чем узнается впоследствии и много позже. Анна напирает на самое главное и болезненное в его жизни пятнадцати лет, пока он не встретился с Хао.       — Думаешь, Асакурам не плевать? Думаешь, им интересно, кто за чем стоит, и они возмутятся, когда узнают, что какой-то черт с горы ведет их «дорогого» внука к победным лаврам просто потому, что посчитал его подходящим? Да они будут «за»! Отдадут тебя на растерзание, лишь бы прославиться на весь мир, и им будет начхать, как ты себя будешь чувствовать и чем пожертвуешь ради него!       — Да, моя семья — не сахар, — соглашается Король, в глубине души понимая: отчасти Анна права. — Но не делай из нее монстров. Когда все вскроется и остальные узнают, почему я стал Королем и каким образом, что все было подстроено, им будет не до радости и почета — их окунут в грязь!       Анна хмыкает, закатывает глаза чисто по определению.       — О да, Кино мне однажды показала, на что пойдет, лишь бы не опозориться, и, поверь, как только она узнает, принцип «Узнали Асакуры — не узнает никто» не заставит себя ждать. Они вынудят тебя, Йо, — если не слушаться указов Голдвы, то смириться с ложным путем наверх, подавят твою волю, наплюют на то, чего хочешь ты, а главное — не позволят никому рассказать, — и если первое ее предложение полнилось ядом, отсутствием всякой снисходительности от воспоминаний, полученных во время поездки в Изумо, Анна вновь была готова перейти на крик, то сейчас погасила, будто лампу, в себе весь гнев, всю ярость и отчуждение к не менее жестокой и нелогичной, чем Киоямы, семье.       Анна практически переходит на шепот, и в том, как она поднимает взгляд на Короля, силясь и проваливаясь в попытке выдавить грустную улыбку, а ладонь то и дело теребит штаны, вместо того, чтобы взять за руку или коснуться щеки Короля, — в этом всем видится и сквозит сочувствием. Анне жаль, что она не может изменить ситуацию, перевернуть мир с ног на голову и сделать так, чтобы никто и никогда не причинил ему боли.       — Тебя оставят — наедине с разрушительными мыслями, рассуждениями о том, достоин ли ты зваться Королем и способен ли вообще хоть что-то сделать для мира, примет ли он тебя таким, какой ты есть, или всю жизнь тебе придется притворяться? Они тебя сломают, Йо: действия Голдвы, напор семьи, сплошь подозрения — а не обманывают ли тебя другие? — и именно от этого я и хочу тебя защитить.       Все же она поддается порыву — слегка поколебавшись, додергав нитку на штанах, Анна проводит подушечками пальцев по чужой скуле:       — Физические раны затягиваются: какими бы ни были серьезными, Эна исцелит их на раз-два, — но вот душевные… — качает головой, отвечая за него. — Сможешь ли ты после этого кому-то доверять?       И ведь она права: в начале своего пути, когда он только получил мобильный оракул, вера в людей и то, что за доброту и альтруистичность мир обязательно тебя вознаградит, что, если не впитать чужие злость и боль, цепь насилия и мести никогда не прервется, вела Йо вперед. Очень часто он рвался, становился последним звеном, а после — зализывал кровоточащие раны, утешаясь, что полученные удары того стоили, другим хоть чуточку стало легче, и страдания и непонимание, одиночество, с которыми столкнулся в детстве, уже не давят так сильно.       Однако мир не бывает справедлив — ни с кем и ни за что, — он нейтрален, и получить вознаграждение от Судьбы в равной степени может как самый светлый на планете человек, так и жестокий убийца, ненавидящий все живое, — и те, кому Йо помогал, не только его не благодарили (нет, он не просил и не ждал), но еще и обвиняли, угрожали, поворачивались спиной.       Они предавали его.       Раз за разом, он сужал круг лиц, которым мог бы что-то рассказать, откровенно поделиться, пока не оказался, как он считал, перед печальным фактом: рядом с ним не осталось никого, кому бы он безоговорочно доверился (Королева, Рен и Хана не в счет, им и своих проблем хватает). Сплошь вымученные, навязанные слуги, друзья, знакомые и незнакомцы — кто угодно из них мог прятаться за маской, улыбаться в лицо и точить нож, чтобы, когда Йо только повернется, воткнуть поглубже в спину, провернуть и удовлетвориться — заминкой, криком, кровью.       Годовая депрессия, желание — практически необходимость, грызущая его изнутри, — сдать Корону, отказаться от сил и убежать, постоянные убеждения и подтверждения в незримых мелочах, что он — всему виной, все случившиеся смерти и жертвы, разрушения и хаос — во всем виноваты он и его неспособность правильно руководить, нехватка веса в обществе и мире, невозможность дать людям то, чего они желают и что сделало бы их счастливее. У Йо опускались руки, он готов был бросить все… однако была причина, по которой его враги не добились своего тогда, не добьются сейчас и когда-либо еще.       Король касается ее руки.       — Да, но кто защитит тебя? — не позволяет отстраниться, убежать. Он видит, как приоткрываются ее губы, грудь приподнимается на вдохе, и пропускает мимо все, что идет после вкрадчиво-настойчивого «Йо».       Король просто смотрит — на свое вдохновение и музу, что была с ним все эти годы, принимала таким, какой он есть, закрывая глаза на многочисленные недостатки; поднимала ранними утрами, гоняла десятками и сотнями, тысячами километров, велела отжиматься до потери пульса и не для того, чтобы он обязательно стал Королем, пусть твердила постоянно, но потому, что беспокоилась, и физическая целостность и натренированность были единственным, что она могла ему дать, помимо любви, которую он до последнего не замечал.       В их вселенной Королева знает — он говорил неоднократно, — что она ему сродни путеводной звезды: неосознанно толкает быть лучше, выкладываться на сто, двести, триста процентов, никогда не сдаваться, и делать все, совершенствовать обычный и шаманские миры, помогать другим — если не во благо этих самых «других», то для того, чтобы ее усилия, нервы и время не пропали даром. Королева могла заняться тысячей вещей: путешествовать, изучать языки, стать адвокатом, как давно мечтала, — но вместо этого выбрала то, что сделает счастливым его — мир без войн и бесконечных жертв, без притеснения шаманов, чтобы дети не гнобили детей, и взрослым не приходилось придумывать отмазки, чтобы живые, мертвые и духи сосуществовали в согласии, — Королева стремится к его мечте, и он ей бесконечно благодарен.       — Разве Вайолет не делала тебе больно? — в мелкой дрожи тонкого запястья он улавливает ответ без слов. Да, безумцы по-другому не умеют. — И не физически — морально.       «Не надо. Пожалуйста», — сквозь мягкий голос Короля Анна слышит свои рыдания. А перед глазами — алый: на помятой траве и кудрявой гриве, становящейся каштановой, — на Милли, умирающей от полученных травм.       Лицо Анны меняется, болезненная тень ползет со дна души, вырывается наружу.       — Йо…       — Ты ждала отовсюду подвоха, не знала, откуда прилетит удар, ведь ее решения и поступки не поддавались логике — она била хаотично, — но Король будто не замечает. Рука, прежде утешавшая его, мгновенно леденеет.       Анна слышит выстрел. Хриплый крик, мольба — врач в их школе, для остальных по неизвестной причине уволившийся практически сразу после нападения полоумной, — ее бессилие. И — вторая пуля.       Врача едва успели откачать.       — И при этом не могла ни с кем поделиться, не хотела беспокоить близких, ведь, узнай они, то непременно вмешаются.       «О чем ты? Это же гипотетически», — улыбается в трубку сквозь слезы. Тогда она в первый и последний раз обратилась к кому-то, кто мог бы ее понять — к Линдси, убившей безумную Наоми и предложившей единственный и правильный выход — убийство.       — Ты просыпалась от кошмаров, боялась лишний раз взять телефон, ведь на него могли отправить сообщение с угрозой или что кого-то из твоих близких или друзей не стало, — ее зрачки сужаются, а под одеждой на спине проступает пот. Анну знобит, и теперь Король держит свою руку возле ее лица — как якорь, за который она цепляется, не возвращаясь полностью в прошлое, но значительной частью сознания все же просыпаясь в раздрае.       Ночью, исступленно она шарит рукой по постели — не находит, — и страх, обретая силу, своими цепкими, острыми когтями хватает за живот, тошнотой поднимается по пищеводу и впивается в гортань неспособностью кричать. Бешеный пульс и резкие очертания вещей — Анне нужно время, бесконечность, чтобы оценить реальность, вспомнить: Хана остался у Рурка, — и полчаса сверху для шатких, шепотливых убеждений — все хорошо, в порядке, Рурк бы позвонил… а вдруг?..       Обычно она одергивала себя прежде, чем на мобильнике набирался номер, однако остаток ночи проводился в тревоге. Анна забыла о спокойном сне, пока Вайолет не испустила отчаянный и гневный, последний вой.       И теперь воспоминания болезненным спазмом разрываются в ней вновь. Король словно специально подбирает ключик, затрагивает тонкие, не до конца восстановившиеся, душевные струны и не останавливается — рассказывает, перечисляет, добивает, и все так живо, ярко, будто… сам пережил однажды.       Верно. Годовая депрессия, последующее раскрытие предательства, недоверие к людям — Король точно так же просыпался в поту от ночных кошмаров, оглядывался на окружающих, ожидая подвоха от неизвестных психопатов, не говорил никому, чтобы не поднимать панику. Он заботился о близких, в одиночку принимая удары, и в итоге едва не дошел до края.       — Ты лишь подтверждаешь мои слова: предательство меняет, Голдва изменит тебя, а я не хочу… — надрыв, Анна облизывает губы. Осознание, к чему клонит Король, ее малость отрезвило, но дрожь по-прежнему знобила тело, и щека Короля, его нежная хватка на ее запястье, — сродни единственной опоре.       И, видя в ней противоречие и нежелание показаться слабой, Король мягко направляет, позволяя заключить свое лицо в чашу из аккуратных рук. Анна не высказывается против.       — Я не хочу, чтобы ты стал как я: дерганым, эмоциональным, бросающимся на амбразуру, лишь бы никто не пострадал, — «потому что себя не жалко». Не совсем точное, но описание Королевы, с которым Анна нехотя и отчасти соглашается. К тому же кретин Бисе вечно твердил, что у нее есть какое-то расстройство, но речь сейчас не о нем и даже не о ней. — Йо, ты самый светлый и добрый человек, которого я когда-либо встречала, и собственноручно швырнуть тебя на поле боя…       — Значит дать мне повзрослеть, — заканчивает за нее Король и она оторопело замолкает. Что? — Хорошо, ладно, ты права: произошедшее повлияло на меня, я стал осторожнее относиться к людям и тому, что говорю, — она не успевает вновь заявить о правоте, — но ты забываешь, что все это — следствия войны, которую я мог бы предотвратить, если бы знал, откуда ждать удара. И да, моя семья захочет, чтобы меня повели за ручку к трону, чтобы я получил силы Короля Духов и убил Хао, избавив их от проклятья еще на пятьсот лет. Но что хуже: знать, что Турниром управляет полоумный, набраться сил и разработать план, дабы под конец, заполучив Корону и поддержку шаманов всего мира, его остановить или же узнать много позже — годы и десятки тысяч погибших спустя, — что с самого начала он избрал тебя своей игрушкой, и ты бегал-прыгал под его дудку, пока в тайне ото всех твоя жена пыталась что-то сделать и в итоге не справилась?       — Я…       — Ты не сможешь остановить Голдву одна, — он не дает ей вставить и слова, напирает серьезностью и волевым духом. Как тогда в коридоре, когда одним именем и взглядом он обуздал гнев Бьянки. Анна цепенеет, но в странном, трепещущем ступоре, в котором желание отстоять позиции мешаются с тем, чтобы хоть раз, зарывшись под чужое крыло, отдать бразды правления, ответственность и власть другому. Такому же сильному, нет, сильнее, чем она. Король выдыхает. — А я не смогу, если с тобой что-нибудь случится.       Он кладет руки ей на плечи, Анна не отрывает ладоней от его лица, сердце делает кульбит. Он же не будет?.. Не скажет?..       — Ты дорога мне, — нет, но Король произносит другие немаловажные слова. — Пусть в вашем мире я этого тебе не говорил, так как сам не до конца осознаю, однако я и не хочу вдруг осознать это, когда станет слишком поздно и я потеряю тебя. Мне будет плохо, — настойчиво продолжает, словно не замечает перемен в ее лице, — будет отвратительно и тошно, а главное — бесконечно больно, ведь рано или поздно все вскроется, и я пойму, что твоей смерти можно было избежать. Если бы я знал заранее — ты же понимаешь? — я бы не угомонился, сделал бы все, что в моих силах, чтобы на это повлиять, предотвратить, сделать хоть что-то. И факт того, что ты лишила меня этой возможности — возможности тебе помочь, — будет убивать меня наряду с вопросом «Почему?». Почему ты не сказала? Почему решила действовать одна? Неужели ты настолько мне не доверяла…       — Ты же знаешь, что дело не в доверии, — судорожно произносит она, неожиданно находя свой голос тихим. Анна смотрит Королю в глаза, сглатывая нервный ком. Неужели ей придется сказать вслух? — Просто я…       «Боюсь потерять тебя», — но молчание говорит за них обоих. Король мягко улыбается, и Анна чувствует, как ее щеки теплеют, а отвернуться, отвести взгляд не хватает духу.       — Но разве это не вопрос доверия? Ты думаешь, что я изменюсь, обязательно сломаюсь; давление окружающих и необходимость моей роли в центре спектакля повлияют на меня так, словно это данность, и не даешь мне и сотой доли процента на успех — не это ли недоверие? Ты не веришь мне, не веришь в меня и в то, что я справлюсь, — так как же мне доказать, что я могу защитить тебя и себя?       «Нет, ты все перекрутил», — хочется ей возразить, но из горла не вырывается ни звука. Анна раскрывает рот, но вместо того, чтобы с уверенностью отстоять мнение — громко, резко, как она умеет, — закрывает его обратно, сбитая с толку. Король сменил стратегию, он юлит, подбирает к ней ключик, «очевидно не знающий слова нет», и сознательно или случайно, но, кажется, находит.       Кое-кто однажды уже просил ее довериться ему.       «Ты должна поверить в него!», — восклик сына, расцененный тогда, как немыслимая глупость.       «Ты можешь побежать следом за Асакурой, выпотрошить всех за него и долго потом орать, что он ничего не может, что он бездельник, и далее по списку. А можешь дать ему хранителя и прикрыть спину в случае чего. В обоих случаях ты будешь частично права, а частично нет. Вопрос лишь в том, в каком из вариантов ты пожалеешь больше?» — за ним следует безапелляционная логика Нины, ее требование, фактически ультиматум, с которым ей пришлось согласиться.       «Воу!», — и восторг Элизы, первая победа Йо в бою «трое на одного».       Анна мысленно мотает головой: это не то, Голдва куда сильнее и опаснее, нежели призванные трупы. Она не может опираться лишь на эту победу!       Но ведь были и другие… Спасение Ханы на фестивале, когда она не смогла, победа в раунде с Хоро-Хоро, достойное сражение с обезумевшим существом из тьмы, пещера Еми. А вместе с ними — шепчет другая, тревожная часть сознания, — были и поражения: роковая встреча с Фаустом, ничья, граничащая с проигрышем, на поединке с Тао Реном. Взлеты и падения, а за ними и ее мнение — верит-не-верит.       Это было так просто — находить факты и опровержения его готовности или слабости, пока она была обычным тренером под прикрытием и ее задачей являлось лишь защищать Йо, в побочном квесте сделав так, чтобы он не погиб и не поранился во время прохождения Турнира. Однако сейчас, когда она узнала правду, поняла, кто он и кем ей приходится, прочувствовала это, стало неимоверно трудно.       Король прав: она не доверяет. Но не ему — себе; Анна боится положиться на судьбу, довериться так сильно, как это было перед битвой с Фаустом, а следом — реанимация, больница. Голдва противник куда серьезнее, и последствия от проигрыша с ним будут намного опаснее и болезненнее. Она не может рисковать, это убьет его.       И все же…       — Разве я так сильно изменился? — спрашивает мягко Король, переходя на шепот. Анна не заметила, как они оказались друг к другу практически вплотную; ее руки опустились с его щек вдоль тела, а их лбы соприкоснулись — они не поцелуются, нет, это было бы неправильно для подобного момента, однако то, как они стоят сейчас, выражает нечто более глубокое и сильное, доверительное и вместе с тем тревожное.       Анне хочется фыркнуть: «Ты буквально вчера угрожал запереть меня в своей вселенной, лишь бы я не побежала на Голдву одна», — но вместо этого прикрывает веки. Разум подкидывает решительное «Я бы не угомонился, сделал бы все, что в моих силах…» и мешает с ранним «Я хочу защитить тебя».       Йо. Ее милый, добрый и бесконечно светлый Йо — как она может допустить, чтобы он узнал о жестокости этого мира? Самолично рассказать, разрушив мечты и надежды, утопить в грязь единственный, как ему кажется, шанс установить с семьей, которой на него наплевать, мало-мальски хрупкую связь (до тех пор, пока он не узнает о Хао, черт, внезапно вспоминает она: ведь будет еще и Хао. Как ей уберечь его от всего?).       «Тут уже тебе решать, чего ты хочешь для Йо больше: чтобы он набрался опыта и мог защитить себя, или же чтобы все дальше и больше ему «везло» с противниками, которых заведомо устранили или потрепали силы «извне», — теперь уже голос Мэй назойливо влезает, дополняет настойчивость Короля.       Ядовитая мысль, что Анна сейчас не отличается от Голдвы, стреляет в висок, но она тут же отбрасывает ее — это другое! Она не хочет ничего плохого! И все же мнения окружающих людей, не предвзятых, но видящих со стороны… Неужели прошедшие три месяца жизнь вела ее к этому моменту? Собирала по кусочкам цитаты-фразы, чтобы сейчас, достигнув пика, взбунтовать сознание против рассудка и банального, вполне объяснимого желания его защитить, не позволить испортить, «стать такой же, как она», и вместе с тем — подтолкнуть к финальной грани?       Короля изменила война. Изменили жертвы, которых можно было бы избежать, знай он обо всем — о Хао, Голдве, о том, что Корона — не больше, чем терновый венец на чертовых пять сотен лет, — с самого начала, однако… ничего из этого пока не произошло.       У них появился шанс повлиять на ход истории, сделать так, чтобы впредь никто не диктовал ему условий, решения принимались исключительно Йо, ведущим мир в светлое завтра и исполняющим не только мечтания других, но и свои собственные, чтобы он был счастлив, гордился собой — ведь он стал, добился титула Короля Шаманов самостоятельно и больше, чем кто бы то ни было еще заслуживает быть Королем.       — Я не могу, — шепчет она в нерешительности, из последней капли уверенности в своей правоте.       «Я видела его нежелание участвовать в Турнире, несмотря на желание победить, полную необходимость действовать по указке и тягу к инфантильным приключениям без смысла. И не знаю как тебе, но мне достаточно аргументов, чтобы сказать, что как шаман он слаб!» — и ее истерика тому доказательство.       Но.       — Ты можешь, — Король ловит ее дрожь и неуверенность, не воспринимает ответ как окончательный.       «Я должен тренироваться», — и в противовес истеричной ей, Йо из прошлого становится серьезнее.       — Нужно только…       «Именно поэтому я бы хотел, чтобы ты увеличила нагрузку».       — …чтобы ты…       «А я уже говорил, что я — твой друг, и я волнуюсь о тебе!»       — …отпустила себя…       «Тогда он убьет тебя!»       — …и позволила мне…       «Я не хочу, чтобы кто-то пострадал».       — …защитить тебя.       Король облизывает пересохшие губы, у Анны захватывает дух.       — Пожалуйста, Анна…       «Ты же знаешь, что можешь поделиться со мной абсолютно всем?»       — …позволь мне…       «Не отпускай».       — …защитить тебя.       «И не подумаю».       Вдох. Анна открывает глаза, и в ней больше нет нерешительности или метаний — ее разум чист и свеж, интуиция и прежний опыт не бьют ключом по голове. Она готова дать и даст окончательный ответ.       — Я против, — отстраняется от Короля, разрывая физическую зримую и невидимую духовную связи. И прежде, чем он успевает поникнуть, добавляет: — Но я согласна.       И вводит в ступор. Это как?       — Твоя взяла, — повторяет Анна, и пока Король — она видит, уже готов, — не взрывается от радости, тычет угрожающе пальцем в грудь. — Но, если ты подставишься под удар или умрешь, клянусь Духом, Асакура, раскуроченный Ад покажется тебе раем.       Однако угроза, каким бы серьезным и суровым тоном она ни была произнесена, не стирает его улыбки. Король знает этот тон, жест и то, что за ними скрывается: бесконечные и своеобразные забота напополам с волнением, которые в своем мире он не без удовольствия и дымки сожаления обычно стирает с закрытых век и подушечек пальцев поцелуями и заверениями…       — Все будет хорошо, — в ответ Анна закатывает глаза, доверия в ней не много. — Обещаю, ты не пожалеешь!       — Уже жалею, — фыркает она, но он не слышит — сбежал, ринулся обратно в кухню. Оставшись наедине, Анна выжидает несколько мгновений, прислушиваясь к себе: дрожь из коленей ушла, однако в груди по-прежнему тянет. Пожалеет ли она в действительности о принятом решении?       Анна надеется — другого ей не остается, — что нет. Чертыхнувшись про себя — это все его обаяние и твердость, какой же придурок! — и окончательно остыв, спускается за Королем; искусав пару пальцев, Хана ждет итога разговора, и замирает, когда Король вдруг заявляет:       — Я не участвую.       — Что? — восклицает Хана. — Ты должен был бороться со злом, а не примкнуть к нему!       — Сейчас не время для цитат из фильмов, к тому же неправильных, — отбивает Король.       Рядом останавливается Анна, смотрит сначала на сына — это она-то зло? — а после, с большим недоумением — на Короля.       — Я ведь согласилась?       — Да, но еще ты натолкнула меня на мысль: предательство Голдвы может повлиять на меня, — но Король, кажется, не видит противоречия. Потирает ладони, на ходу обдумывая следующий шаг. — Буквально: образ мыслей, поведение — оно создаст напряжение, которое трудно спрятать, и, если Голдва это заметит — а он заметит, так как до поединка с Реном будет тщательно следить за нами обоими, — он может изменить свой план. А этот вариант развития событий мы вообще не контролируем.       Звучит логично. Но значит ли это, что весь диалог наверху, доверие Анны к нему, переступание через себя…       — Поверь, я очень хочу, чтобы ты ему рассказала, — и вновь, будто прочитав ее мысли, Король мимикой и чуть нахмуренными бровями показывает: ему жаль и, конечно же, все было не зря. — Просто не сразу. Голдва не проверяет гостей Турнира, а, значит, у тебя будет больше возможностей для маневра: сорвешь вызов демонов из Ада, получишь доказательства его махинаций, и дело в шляпе.       — Надо же, звучит, как нечто, что можно сделать до обеда, и быть потом свободным, — хмыкает весело Эна, дернув плечом.       — Тем не менее, это не значит, что я отправлю тебя в деревню Добби одну, — но Король игнорирует ее язвительность и смотрит на Анну, в которую закрадываются подозрения напополам с возражением.       — И что, приставишь ко мне няньку? — Король неоднозначно улыбается.       — Не «няньку», но человека, которому я полностью доверяю и который, очевидно, проследит, чтобы ты раньше времени не свернула себе шею, — да, Анне это уже не нравится.       Она встает в оборонительную позу, готовая устроить третий раунд, но повторная, крикливая головомойка не происходит: время невидимой вуалью накрывает присутствующим плечи, заставляя замереть, тогда как Йо, ранее подав сигнал Милли, задумчиво стучит пальцем по нижней губе.       Первоначальный шок прошел, виски уже не долбит; где-то на середине монолога Короля Йо окончательно сдался в попытках сопоставить увиденное им на Турнире с возможным реальным положением вещей, к тому же Милли никуда не уходит, она покажет ему все, и вряд ли впредь его что-то сможет удивить так сильно.       Йо понимает причины поведения Анны: с ее характером и желанием подставиться в любой ситуации, когда кому-то грозит опасность, практически чудо, что она сдалась напору Короля (хотя, Йо признается, был в их разговоре момент, породивший в нем небольшого ревностного червя, и желание развести их по разным углам отдавало в ладонях чесоткой) — однако почему она так и не рассказала ему? Конечно, можно предположить, что в отсутствие коршуна в лице Короля над головой уже в деревне Добби, найдя доказательства, она наплевала на данное обещание и по обыкновению решила со всем разобраться сама (пожалуй, это то, что его уже ни в каком варианте не удивит — пусть и неприятно. Неужели он настолько в ее глазах был слаб и зелен?) — но что, если она не нашла? Или нашла не то, что искала, или ей помешали?       «История, случившаяся с деревней Добби, параллельная всем известной», — очевидно глупо, опираясь на уже показанные эпизоды, ждать простого и легко разрешимого итога. Осталось только узнать, пройти сквозь действия Короля и Анны: что случилось с Голдвой на Турнире, другими участниками, а также — Йо хочется сглотнуть и аккуратно обойти тему, — Хао, увидеть, как все перевернулось и чем завершились — завершились ли? — звенья цепочки событий, дойдя до всем известного конца?       А для этого нужно с чего-то начать — и этим «чем-то» становится личность человека, которому безгранично верит Король и к которому Анна будет вынуждена прислушиваться; тот, кем бы по умолчанию в понимании Йо стал Рен, если бы не условие — оставаться невозмутимым, что с недоверчивостью и вспыльчивостью Тао почти невозможно. Значит, нужен кто-то, кого даже полная история, весь ужас и шквал грядущей работы не повергнет в шок и не отпугнет — тот, кто будет стоять до последнего, если не из необходимости, то из природного упрямства. Тот, кого Анна действительно может послушаться и не послать куда подальше.       И, пожалуй, у Йо есть отличный кандидат.       От повторного сигнала время обретает привычный ход, перескакивает — в небольшую чащу, где Король после непродолжительной головомойки, отодвигает ветку щуплой ели и выходит на поляну. Опасная и животрепещущая, давно забытая им аура, тут же врезается в него; колючий взгляд напротив пригвоздит любого — но только не его.       Король смело улыбается и смотрит на того, за кого без размышлений отдал бы жизнь и получил бы то же самое в ответ — в их вселенной.       Но не здесь. Здесь его хотят растерзать, убить, сжечь заживо дотла, и в этой злости, жажде мести Король видит разве что своеобразный вызов. Ведь одно дело уговорить Анну — он знает несколько путей, для него нет ничего проще, — другое же…       — Здравствуй, Хао, — убедить его.