Корсет на троих

глава последняя, 7. Y.O.U. Как мне удалось пережить эти полторы минуты? Ровно полторы, я точно считал секунды. Потом Дива отпустил меня, счастливый, уставший, у него губы покусаны. Медленно берёт меня за руку. — Спасибо. — Тихо, сипло, так искренне, что по позвоночнику лёд прокатился. — Мне нужно... — Иди. Я тебя тут подожду. Иди. Береги его, раз он тебя любит. И... — Я не уйду. — Я легонько сжал его ладонь и пошёл к Хозяйским Покоям. И пошёл, ни живой, ни мёртвый — вареная рыбина. Запутался в подоле кимоно, уже кажущегося лишним, идиотским. И волосы стали раздражать идеальной укладкой. Растрепал их, как мог. Занёс руку постучать в дверь и просто вошёл. Как сказать? Как лишить его такого чуда, он же уже поверил, что я уйду. Раз уж я сам поверил. — Здравствуй, Рыбка. Он называет меня "Золотой Рыбкой". Это ранит. Даже Дива не давал мне ласковых имён. Даже "детка" и "малыш" — слова Блинга. — Здравствуй. Я его никак не называю. Разве что "дурачком". Как могу нежно. Конечно, называл, а не называю. — Как ты? Такой красивый сегодня... Такой красивый... — Я... Посмотреть ему в глаза оказалось почти невозможно. Выдавить улыбку — ещё сложнее. — Ты плачешь?? — Да? — Прикасаюсь к щекам. И правда. А я и не заметил. — Да... Я... — Ты остаёшься, я понял. Он когда нервничает — грызёт ногти. У него сейчас они изгрызены под корень. Сколько он меня тут ждал? Боже, господи, сколько он вот так сидел и ждал?! — Я... Я не могу уйти. Он молчит, старается улыбаться, выходит ужасная гримаса. — Прости... Прости меня... Я.. Я правда не могу. — Любишь? И голос такой... Не голос даже, так, шелестение. А он приучил меня говорить ему всё. Хоть кому-то я должен говорить всё. — Люблю. Смертельно. — Они вернулись? — Вернулись. Прости. — Я всё понимаю. И самое отвратительное, что он правда понимает, это не пустые слова! Это же просто невыносимо — когда тебя вот так понимают и не осуждают! — Ничерта ты не понимаешь. Какого чёрта ты такой хороший?! Ударил бы меня, я же шлюха, ты можешь делать, что хочешь! Почему ты не трахнешь меня?! Ты имеешь права, я тебе столько стою, что ты можешь меня до смерти затрахать! И расплакался, и слёзы широчущими рукавами размазывать стал, и на колени упал. чёрт подери, ну за что мне всё это?? — Не нужно. Не надо. Прошу тебя. Я люблю тебя, просто знай это. И никогда не смей говорить ни одного плохого слова о том, кого я люблю, ясно? Я не шлюху люблю, а глупого и разбитого ребёнка. Он встаёт, тянет руку меня по волосам потрепать. Но останавливается. И улыбается, и слёзы в глазах блестят едва заметно. Он сильный такой, мамочка, мне аж страшно делается. — Только не мучайся, не думай обо мне. Люби его, раз любишь. Обоих люби, только сильно люби. И не предавай. И улыбайся чаще, тебя слёзы не красят. Прощай, Золотая Рыбка. И уходит. И тишина наваливается, страшная, густая, пустая, как консервная банка. И только сердце в глубине этих тряпок, слабенько так и робко : тук... тук... тук... Привет, милый. Ты только что убил человека. Потом становится не до людей, не до состраданий, не до завтраков и Принцесс. Потому что всё снова так, как было и всё совершенно ново: я привык засыпать между ними, как ребёнок с родителями. Я привык говорить с ними, снова привык, хотя коряво и робко пока. Всё наладится, я знаю. Привык просыпаться от лёгкого поцелуя в шею и тихого шёпота "через пятнадцать минут Цирюльник придёт, успеешь дойти до Покоев...". И Дива, мой Дива, он нежный такой, он как помешался: он меня не оставляет ни на минутку, когда возможность есть, постоянно за руку держит и молчит просто, улыбается почти душно, мне дышать нечем. И Блинг, мой Блинг, шутит, улыбается опять много. Мы гуляем по Нашим местам, говорим о Самой Важной Ерунде. Я прошу научить меня курить. "Мама" злится, запрещает, ругается. "Папа" говорит, что я у них Сын, всё же, и даёт сигарету. Лёгкие жжёт и царапает, слёзы в глазах стоит, противно и сладко. Так же, как любить их. Мне понравилось. А потом, через пару недель, наступило странное ощущение. Всё не так. Всё не правильно. Всё хорошо, я любим тем, от кого и ждать этого не смел, у меня Семья и умение дышать с удовольствием. Просто, когда привыкаешь ждать — уже не нужно получать. Нужно ждать до конца дней. И не больше. Получить — сладости мало. Потому что когда привыкаешь к тому, что больно — становится весело. А я за эти месяцы стал зависим и от тоски и от боли. Дива говорит, что это скоро пройдёт, я привыкну. Я ему, конечно, верю. Я не могу не верить. Потому что, хоть раз в жизни нужно верить. В этой самой жизни. Ловлю себя на том, что скучаю по своему Дурачку. Скучаю прозрачно, тонко, не больно и тепло даже. Только он не придёт больше. Такие нежные идиоты не нарушают данного слова. Я... Я бы хотел его увидеть. Просто поболтать, помолчать вместе. С Блингом я никогда не мог молчать, а с Дивой выходило как-то печально. А с Дурачком — тепло. И спокойно. И страшно думать — да жив ли он там? Ему же плохо, он же вот так ушёл, с прямой спиной, поднятой головой и не проронил ни слезинки. И страшно понимать, что был у меня вот такой идиот, вот такой Человек, для которого я сам Человеком был. Возможно, он меня ненавидит теперь. Быть может выучился, или скрывал хорошо, что умеет. — Ты грустный, малыш. — Скучаю немного. По Дурачку своему. Давай не будем об этом. — Я принёс пиццу. Блинг, он молодчинка, он хорошо, очень хорошо старается. Но я же вижу, так странно мне, на сколько ослеп Дива. Ляпнул тогда, что любить меня станет, и любит же, я чувствую. Только радости от этого никакой. Потому что я сделан для того, чтобы тосковать по нему. А он — чтобы любить Блинга и принадлежать Блингу. И снова что-то происходит с моим временем — оно даёт сбои, я его постоянно теряю. Не знаю, сколько дней прошло, может неделя, может две. Но он пришёл. Дурачок мой безымянный. Пришёл, в какой раз землю у меня из-под ног вышиб. — Прости. Похож на побитого щенка. — Я не сдержался. Я просто был должен знать, как ты. Что у тебя всё хорошо. — У меня всё хорошо. — Холодным, механическим голосом. Жалко его. И тепло от него. — Я рад. — Улыбается, гад всепрощающий. — Прости, что побеспокоил. Я может ещё зайду, посмотрю на тебя. Не волнуйся, ты не заметишь. И уходит, секундно к ладони прикоснувшись. Любит. Кретин. А мне всё больше душно, всё страшнее, всё меньше радости быть с Любимым. Блинг на глазах тает, он же, ясно, не хотел меня возвращать. Хотел, скучал, тосковал. Но смирился, он вообще молодец. Только вот потрафил дивному капризу. Идиот. А тут ещё и Дурачок мой. Снова, снова схожу с ума. И пусто и всё неправильно. Вообще всё. И нарушает Дурачок мой обещание — не остаётся неузнанным, покупает меня на очередную ночь. Молчит сдавленно, совсем плохо выглядит. Ах, любить бы мне его, горя не знать. Что ж я за недоразумение?! — Я... Я могу тебя попросить об одном одолжении? Именно одолжении, я до конца дней тебе должен буду. — Можешь. Я прикусил язык, не напомнил, сколько он за меня платил. Он молчит, собирается с мыслями. — Потанцуй для меня... Немного. Потанцуй, пожалуйста. Один раз. И я уйду и больше тебя мучить не стану, я вижу, что мучаю. Потанцуешь? — Потанцую. А за дверью сидит Дива, ждёт меня, знает что я не дольше часа. Ждёт меня там, придурок, улыбается безумно. Просил вернуться сразу, не задерживаться дольше оплаченного. За дверью сидит Дива, мой Дива, совершенно чужой человек, которого я люблю до безумства. — Музыки нет. Он кивает, так уже бывало, что я пел сам для себя. Тихо, только для настроения, для смысла Танца. Танцевать для него больно, я его так страшно обманываю, хоть он всё и знает и не ждёт так же, как я сам не ждал и жду теперь. И танцую, как в последний раз в жизни. Для него, именно для него. "Прости меня, найди себе дурака светлого и уютного, прости меня, да улыбнись же!" Он всё понимает. Он всегда всё понимает. И улыбается теперь совсем светло, как раньше. А за дверью сидит мой Дива, сидит на полу, прислонившись спиной к двери и ждёт. Сейчас я выйду, он меня обнимет, поцелует в висок и мы пойдём прогуляться — оплаченное время остаётся моим, если не использовано. — Спасибо, Рыбка. Вот такое настоящее и большое. Я теперь могу совсем уйти. Только пообещай, что будешь счастлив. А я не могу такого пообещать! Потому что мой Дива сидит за дверью, улыбается безумно и убивает, медленно и настойчиво убивает мою Любовь. Любовь к нему, любовь Блинга и самого Блинга. — Ну же, обещай! И улыбнись, сделай мне подарок. Улыбаюсь и киваю, просто киваю. Он встаёт и медленно пятится к двери в противоположном конце покоев — Хозяйской Двери. Пятится, глаз от меня, паникующего, не отводит и всё улыбается. Ударить бы его! Не вернётся же, знаю, не вернётся. И чёрт с ним, у меня за дверью — Любимый. Поворачивается, поворачивает ручку двери. — Подожди. Вздрагивает, замирает. А меня трясёт, как в лихорадке. Давай же, скотина, давай!!!! — Забери меня. Прямо сейчас. Сию секунду, не давай времени ни на сборы, ни на прощания, ни на раздумья. И не спрашивай, уверен ли я, я не уверен. Забери меня сейчас же, заплати за меня все деньги, что у тебя есть, если надо, только забери! По голове мне дай и унеси, я сам ни за что не уйду. Сделай что угодно, но заставь меня уйти, не дай мне тут сойти с ума, умоляю тебя, спаси меня. И сам не знаю, как сказал это всё, на одном дыхании — не думал же даже. Только понял, что это и правда единственный способ не сойти с ума. Он медлит всего секунду, быстро подходит, хватает за руку и выводит через Хозяйскую Дверь. Коридоры, люди, взгляды, кабинет Джокера, разговоры — я ничего не слышу и не вижу. — Узнай моё имя. Я правда его забыл. — Я всегда его знал, Рыбка. Потом машина, заднее сиденье, он крепко сжимает мою руку и смотрит в окно. Я тоже смотрю в окно, мы едем в самый центр Города, я думаю только о том, что там, за Тайной Дверью, сидит Дива и ждёт меня. Сидит, улыбается безумно и уже начинает пугаться — где я так долго? И будет ждать, я его знаю, он будет ждать, пока Блинг за ним не придёт и станет улыбаться тихо и просить подождать меня ещё немного. Я его предал. Предал их обоих и предал сам себя. Лишь за тем, чтобы медленно и ласково убивать нелюбимого, доброго, чужого. И мы выходим, у него небольшой и уютный домик на холме. Я ничего не вижу, меня трясёт, я пугаюсь только мысли, что не запомнил дороги от Дома. И наступает неловкость. Я стою посреди абсолютно чужой уютной гостиной. — Ты будешь тут счастлив... — Только не выбрасывай меня. Даже если наиграешься — не выбрасывай. Научи меня чему-нибудь, чтобы я вернул тебе долг. Я не могу больше жить с долгами. — Я... И в первый раз в моей бесконечной жизни меня обнимают так трепетно. — Прости, что я не могу любить тебя. А он, Дурачок мой, мотает головой, волосами мне нос щекочет. — Меня Джинки зовут. Джинки. — Джинки. Мне будет больно и трудно. Только ему ещё страшнее. — Джинки. — Темин. Это твоё имя. Самое красивое в мире. Вот как. Воспоминания не навалились. Тэмин. Мертвые ничего не помнят. Мёртвым нет имён.