Корсет на троих

Он смотрит на меня постоянно. Не душно, не напрягает. Просто смотрит, улыбается одними глазами. Меня это душит, душит сильнее чувства долга, о котором он заставил меня забыть, сильнее грязи прошлого, которое со мной будет всегда. Потому что... Он так тоненько и так искренне во мне нуждается. В моей любви, именно моей. Он такой ласковый, изласканный, избалованный, нежный. У него всё всегда было хорошо, пока я с ним не случился. И теперь он просто не понимает — что это такое за штука в груди дыхание перебивает. Я ему сказал. Это боль. Это одиночество. Он тогда сидел, смотрел в окно долго, молчал и только ногти грыз. Мне так паршиво стало, как никогда до этого, вот честно. — Рыбка, расскажи мне, что у тебя тут? — Кладёт руку мне на сердце, положив голову на колени, улыбается пронзительно. А я прислушиваюсь. Что у меня там? Две проданные, перекупленные миллиард раз, протраханные до мозга костей — шлюхи? Нежная Дива, красивый до моих истерик? Забота Блинга, лёгкая и строгая, как братская? Так и не исчезнувшее желание? Тухлое сердце? Тоска по прошлому: грязному, отвратительному, но МОЕМУ? Что там? Что?! А потом что-то случается во мне, как поддых бьет понимание. Чуть не взвыл, чуть не расплакался, кукла тряпичная — такое огромное и новое в меня ударило. Только не сказал ничего. Не выдал себя. — Страхи там. И радость трепещет, когда ты рядом. — Врёшь конечно. много там всего. Вот однажды, знаешь... — он переворачивается на спину и легонько дёргает меня за прядь волос — наступит тот день, когда ты скажешь мне всё. Просто захочешь рассказать. И улыбается... Ударил бы его за эту улыбку!!! — Джинки, давай ты сегодня пораньше вернёшься и завтра не пойдёшь никуда? — Я прижимаю трубку плечом к уху и слушаю бабочек в животе. — Что ты сейчас делаешь? — я знаю, что он сейчас встал, вышел из своего кабинета и смотрит в окно. Как и я. — Сижу на подоконнике и очень хочу тебя увидеть. — Капризничаешь? — Капризничаю. — Я скоро приеду, Рыбка. — Назови меня по имени. — Я скоро приеду, Темин. — Он улыбается там и потрясающе вкусно произносит это имя. Я сползаю с подоконника, не знаю, куда себя деть, скучаю по нему страшно, хочется плакать, смеяться, бабочки, бабочки — в лёгких и в животе. Минутки ползут как раненые, я ловлю себя на сотнях прозрачных и лишних мыслей, жду, жду, топчу наш дом нервными шагами. Хочется курить. Хочется вторую в жизни сигарету. Потом проходит море времени, ключ поворачивается в замке, я несусь через весь холл к нему, обнимаю, носом в шею тычусь. — Ты чего? Тебе грустно? Что с тобой? — Мне... Мне очень хорошо... Отведи меня в спальню. Он никогда не задаёт вопросов, когда я о чём-то прошу. Он, не отпуская меня, ведёт в спальню, в нашу, в свою. — Нет-нет. В мою, пожалуйста. Я хочу в свою комнату. — бабочки не дают говорить, только шептать. И моя кровать, на которой я не спал ни часа, и свежий запах из распахнутых окон, и простыни — прохладные и хрусткие. Он осторожно опускает меня на них и просто ложится рядом. Мы целовались всего три раза. Я боялся. Теперь не боюсь. — Поцелуй меня. Он медлит, хотя обычно мои капризы исполняются сразу. Смотрит, рассматривает что-то в моих глазах. А я не могу больше, меня эти бабочки доведут до безумия: беру его за ворот рубашки, тяну на себя, смотреть больно от невыносимой тоски и... счастья. — Что ты задумал? — пытается улыбаться, смущается. — Поцелуй меня. Это уже в губы самые, в мягкие, сухие, тёплые. — Поцелуй. — Что с тобой? Ты... "Секса хочешь?" — я знаю, он это думает. — Я люблю тебя. Я не помню лиц. Не помню имён. Не помню запахов, фактов — только с трудом, как фильм из детства — что кто-то был до, была боль, были страхи, было тяжело и хотелось в окно. Но это теперь не важно. Ничего не важно. — Что? Смотрит, у него глаза влажные, улыбаться даже не смеет. — Я люблю тебя. — Повтори... Скажи это ещё раз, пожалуйста... — Люблю. Люблю. Люблю... И целую: виски, щёки, глаза, скулы, краешек губ, самый уголочек. — Я не смогу без тебя, не выживу, только не бросай меня, боже, как же сладко любить тебя... — Тэм... Теми... Правда? Это правда? — Слушай. — Я беру его ладонь и кладу себе на грудь. Чуть слева. — Это бабочки, слышишь? Слышишь их крылышки? Это ты их туда поселил... — Слышу... — Улыбается, футболку мою в пальцах мнёт, красивый мой, родной, такой любимый, такой нужный, такой мой. — Ты не сомневайся только. Я ждал, я должен был убедиться. Он наклоняется и целует меня в сердце. В самое сердце, новенькое, чистое, сильное и отданное ему. — Люби меня, пожалуйста, люби только меня. Так нежно, как только ты умеешь... И он любит, любит нежно до боли, но эта боль восхитительна. Как последний этап очищения. Он любит, горячо и я чувствую, чувствую бесконечно, как любим. А потом, после, влажный и ароматный, кладёт голову мне на живот, дышит тяжело, сипло, слушает моих... наших бабочек и смеётся. Легко, как в детстве. И мне никогда не было так хорошо. Потому что я в первый раз в жизни занимался любовью. Теперь всё будет новое. И только для нас двоих. — Любимыыыый!!! Чего ты спишь, я кофе хочууу!!! Я толкаю его в плечо, он просыпается и целует меня, обнимает, кусает за ухо. — Капризный вредный мальчишка. И никуда я его не пущу. Хотя бы сегодня. Потому что люблю. Сильнее, чем умею. OWARI