Мнимое супружество.

Я вернулась к доктору Лоусону, едва рассвело. Эдвард так больше и не приходил в сознание — у него был сильный жар, он бредил, и доктор беспокоился, что может начаться воспалительный процесс. — Если это произойдет, — сказал он мне, — то жар может продержаться несколько недель, инфекция перекинется на второй глаз, сделав мистера Рочестера до конца жизни незрячим, а шрам на лице зарубцуется грубо и неаккуратно и будет представлять собой ужасающее зрелище. — И как это можно предотвратить? — я с отчаянием переводила взгляд с мистера Лоусона на Эдварда. — Вы должны обтирать его, чтобы сбить жар, давать ландаум, как только его начнут мучить боли, менять повязки на ране, каждый раз осторожно промывая ее, и молиться… Молиться, мисс Эйр, и уповать на Божью милость. Так я и поступила. Я провела у постели мистера Рочестера двое суток, делая перерыв только на еду и беспокойный, короткий, урывками сон. Мои руки машинально делали все, что требуется для ухода за больным, а душа беспрестанно молилась, молилась так, как никогда в жизни — истово, горячо, безудержно — и мои молитвы были услышаны: на третий день жар начал спадать. Все это время Эдвард, не переставая, звал меня: «Джен! Джен!», и когда я касалась его лица, чтобы сменить повязки, шептал: " Это ее пальчики! Ее маленькие, нежные пальчики… Моя Джен…». Эти слова были одновременно и радостью, и мукой для меня — ведь я знала, что как только он придет в себя, он тут же прогонит меня прочь. Отчаянная ревность к Сент-Джону, твердая уверенность, что я больше не люблю его и собираюсь замуж за другого, страх перед слепотой и уродством — все это будет терзать его гордое сердце, когда он очнется. Я сидела в кресле около его кровати, когда услышала еле различимый вздох и слова: — Что случилось? Где я? Я склонилась над ним. — Вы в Мортоне, сэр. Два дня у вас была лихорадка, но пару часов назад жар спал. -Джен? Это ты? Ты здесь? — Да, сэр. — Почему я не вижу тебя? — У вас сильно поврежден один глаз. Второй заплыл в результате удара об землю. Доктор Лоусон надеется, что его удастся спасти. Неужели вы не помните, что с вами произошло? — Как в тумане… Я куда-то скакал, вокруг бушевала метель, я что есть силы погонял коня, желая как можно дальше уехать от… — внезапно он замолчал. Я замерла. Сейчас Эдвард снова рассердится и станет со мной холоден и суров. Но нет, я ошиблась. Он нежно сжал мою руку, лежащую у него на груди, и проговорил: — Ты не покинула меня, Джен? — Конечно нет, сэр! Как только вы мы могли вообразить себе такое? — Ты так добра, словно ангел, посланный мне Всевышним… А я, презрев все законы — и божественные, и людские — осквернил мой невинный цветок, коснулся его чистоты дыханием греха… Ты должна ненавидеть меня, Джен… Я прикоснулась кончиками пальцев к его губам. — Тссс… По-моему, у вас снова начинается жар, сэр. Я люблю вас так же, как и прежде, и даже больше — наша разлука, несчастье, свалившееся на вас, открыли мне всю глубину того чувства, что я испытываю к вам. И оно будет жить в моем сердце вечно. Он глубоко вздохнул и отвернулся от меня. — Но этот твой кузен, Риверс… Он сказал, что ты согласилась стать его женой. Это правда? — Он просил моей руки… Но я не давала ему согласия, могу вам в этом поклясться. — Значит, он солгал мне? — Думаю, он просто принял желаемое за действительное и неверно истолковал мое молчание, которое последовало за его предложением. — Ты воскрешаешь во мне надежду, Джен, — голос мистера Рочестера окреп, губы чуть тронула улыбка, а потом он вдруг снова помрачнел. — Но если твой кузен так увлечен тобой, с такой настойчивостью добивается твоего расположения, с таким жаром защищает и пытается оградить от моего общества — в праве ли я стоять у него на пути? Он достойный молодой человек, у него благородные помыслы… И он красив и полон сил, в то время как я обезображен и, возможно, останусь на всю жизнь слепым… Не пожалеешь ли ты о своем выборе? Ведь я предал твое доверие, жестоко обманул, глубоко ранил… — Это так, сэр… — я немного помолчала. — Несколько месяцев назад я бежала от вас, не в силах простить. Мною владели горечь, обида, недоверие, я видела все в дурном свете, но сердце мое не переставало любить вас. Не перестало и сейчас. Он вдруг приподнялся и привлек меня к своей груди. — Так ты правда любишь меня, Джен? И простила мне мой чудовищный обман? О, моя любимая! Своими словами ты возвращаешь меня к жизни! Я ничего не ответила, а только еще крепче прижалась к нему. Сейчас я была счастлива — всецело, безгранично — оттого, что я с тем, кого люблю, что он тоже любит меня, что он скоро поправится, и ничто нас больше не разлучит. В порыве, словно пришедшем свыше, я прошептала: — Есть еще кое-что, о чем вы не знаете… Раньше я думала, что это огорчит вас, но теперь я уверена, что обрадует. Я неверно судила о вас, не верила в силу вашего чувства ко мне, поэтому не сказала вам, когда уезжала, что… — Что, Джен? — Что я ношу ребенка. Я почувствовала, как его руки соскользнули с моих плеч, осторожно коснулись чуть округлившегося живота, и он растерянно пробормотал: — Ты… беременна? — Да. — Господи благослови тебя, Джен, — он снова прижал меня к себе. — Я готов снова претерпеть все муки ада, только чтобы еще раз услышать это. Прошу, повтори. — У нас будет ребенок, Эдвард. Он должен родиться в конце весны. — В конце весны… Как это удивительно, как волшебно… Еще час назад я думал, что моя жизнь кончена, что я навсегда потерял тебя, а теперь все вокруг меня расцветилось яркими красками, обрело смысл… И он заключен в моей Джен… Он склонил голову на мое плечо и благоговейно прошептал: — Я благодарю Творца за то, что в дни суда он вспомнил о милосердии. Я смиренно молю моего искупителя, чтобы он дал мне силы отныне вести более чистую жизнь, чем та, какую я вел до сих пор. Ибо мне есть, ради чего жить…