Мнимое супружество.

— Что ж, Джен, я расскажу тебе все, как было: ничего не утаивая, не приукрашивая, не пытаясь выгородить себя — словно я предстал перед престолом Божьим в день Страшного суда, — мистер Рочестер немного помолчал, собираясь с мыслями. — Ты, наверно, считаешь меня неверующим, но это не так. На мою долю выпали тяжелые испытания, много лет я проклинал Бога за невозможность разорвать тот порочный круг, из которого я не мог найти выход, те узы, что тяжкими оковами сковывали меня по рукам и ногам, и душа моя очерствела, но все же не умерла. Встреча с тобой воскресила все доброе и чистое в ней, заставила вновь стремиться к чему-то возвышенному, и в этом я увидел перст Божий. Да, Джен, теперь я отчетливо понимаю замысел Создателя относительно меня, но постичь его мне помогла ты… и несчастный Ричард, которого я убил вот этой самой рукой, которой сейчас сжимаю твою. Она обагрена кровью невинного, и я готов без колебаний расстаться с ней, лишь бы снова увидеть его живым. Я испытывал к нему странное чувство, далекое от уважения и дружбы, но все же сходное с ними, ибо в его слабой душе были хоть какие-то искры порядочности, и он проявлял неустанную заботу о своей несчастной сестре… Ричард же искренне считал меня своим другом, пока не узнал о нашей с тобой женитьбе от твоего дяди. И тогда он возненавидел меня так же, как когда-то любил. Он прибыл в Торнфилд, чтобы расстроить наш брак, но опоздал. Тогда он стал разыскивать нас по всей стране, но тщетно. В ту роковую ночь, когда Берта подожгла Торнфилд, Ричард видел, как она стоит на краю крыши, размахивая руками и что-то крича, вокруг нее бушевало пламя, а потом она прыгнула вниз, — и спустя мгновение уже лежала прямо у него под ногами, разбившись вдребезги о камни двора. Ричард был весь залит ее кровью, и должно быть, именно в тот самый момент его разум и помутился. Стоя на коленях перед догорающим замком, он прижимал к себе ее тело и отчаянно проклинал меня, виновника всего случившегося. Он поклялся отомстить мне и начал разыскивать с удесятеренным рвением. Узнав от мистера Бриггса, что твой дядя на Мадейре скончался и оставил тебе большое наследство, он немедленно отправился туда, предполагая, что найдет нас там. Почему он так решил — Бог знает! — но, говорят, безумцами владеет какая-то невидимая сила, которая нашептывает им, что делать… — И что же произошло дальше? — взволнованно спросила я. — А дальше события развивались стремительно, словно в калейдоскопе. Не успел Ричард уехать, как Бриггс получил твое письмо, которое пришло уже после смерти мистера Эйра, и которое ему переслали, как душеприказчику покойного. В нем ты указала наш адрес во Франции, по которому мистер Бриггс немедленно и направился. Думаю, не стоит описывать те события, которые последовали вслед за его приездом — уверен, что ты помнишь все столь же отчетливо, как и я. Я начну с того момента, как узнал, что ты сбежала от меня. Я метался по дому, словно дикий зверь, я звал тебя, Джен, я пребывал в таком черном отчаянии, что клянусь, еще немного — и сошел бы с ума. На краю безумия меня удержало только то, что я вспомнил о завещании, о котором говорил мистер Бриггс. Увы, я не знал тогда о твоих родственниках в Мортоне, иначе все сложилось бы по-другому — я нашел бы тебя гораздо раньше, Ричард остался бы жив, и я не был бы сейчас изуродованным калекой… Да, Джен, пути Господни неисповедимы, и нам, простым смертным, не дано понять замысел Божий в отношении нас. В лучшем случае мы осознаем его, когда уже ничего нельзя изменить, а лишь смиренно принять… Но я продолжаю. Не найдя мистера Бриггса в отеле и узнав, что утром его навещала молодая девушка, по описанию похожая на тебя, с которой он потом и уехал, я решил, что вы отправились на Мадейру, чтобы ты могла вступить в права наследования. Я кивнула — именно так бы я и поступила, не узнай из завещания о моих кузене и кузинах в Англии. — Итак, я немедленно отплыл на Мадейру, — тем временем продолжал мистер Рочестер. — Не прошло и двух недель, как уже я был там, но тебя я не нашел. Зато нашел Ричарда, который, кипя ненавистью и гневом, обвинил меня в смерти своей сестры. А я… я посмеялся над ним, Джен. Как мне теперь стыдно говорить об этом, знает один Господь Бог, но я насмехался над ним, проклинал его и его семью, осыпал оскорблениями Берту и говорил, что искренне радуюсь ее смерти. Сам Дьявол вселился в меня тогда, не иначе, ведь я оскорбил человека в его искреннем горе, человека, который считал меня своим другом, и неудивительно, что он вызвал меня на дуэль. — И вы приняли вызов, — утвердительно сказала я. — Боже, как вы могли? Неужели Господь не вразумил вас? — Увы, Джен, нет. Я не только принял вызов, но и поклялся себе убить Ричарда, чтобы стереть последнее воспоминание о нем и Берте из своей памяти. Мне казалось, что так я навсегда избавлюсь от ненавистного мне прошлого, и передо мной откроется новая страница жизни, чистая и незапятнанная. Теперь же она залита кровью Ричарда, и я могу лишь горько сожалеть о содеянном и неустанно просить Бога о прощении. Мы встретились на рассвете, без секундантов, один на один. Как сейчас помню его лицо — оно слегка подергивалось, глаза горели безумным огнем, рот кривился в жуткой усмешке… Он тоже страстно желал убить меня, и я почти физически ощущал исходящие от него волны ненависти. На мгновение я увидел в его лице отражение другого лица — лица его погибшей сестры, — и тогда, Джен, я впервые испытал страх. Да, какой-то панический страх, животный, инстинктивный, словно безумная грозила мне из бездны и звала за собой. Дрожащей рукой я поднял пистолет, а Ричард поднял свой. Его рука тоже дрожала, но он целил мне прямо в сердце и выкрикивал проклятия. Мы выстрелили одновременно. Сначала мне показалось, что он промахнулся, но в следующий момент острая боль пронзила мое плечо, и я буквально рухнул на колени. Кровь заливала мою рубашку. Преодолевая дурноту и слабость, я подполз к Ричарду — он умирал, на губах его пузырилась кровь. В последнем усилии он схватил меня за раненое плечо — я чуть не потерял сознание от боли — и прошептал: — Пусть ее берегут; пусть обращаются с ней как можно мягче, пусть ее… — он смолк, и слезы потекли по его обескровленным щекам. Он так и умер со слезами на глазах. И тогда я проклял себя, свою гордыню, свое бессердечие, которые позволили мне убить его — человека, который оказался во много раз порядочнее и честнее меня, презиравшего его. Который на пороге смерти думал не о себе, а о своей уже умершей сестре, которая все еще была жива для него. В тот скорбный час я вспомнил и о тебе, Джен, о лучшем, что случилось в моей жизни, о той любви, что ты подарила мне, и которую я так жестоко предал. В отчаянии я молил Бога о смерти, ибо жить с таким камнем на душе было выше моих сил. Не знаю, кто нашел нас, кто отвез меня к врачу — я неделю провалялся в горячке, а когда пришел в себя, то узнал, что Ричарда уже похоронили. Мне, его убийце, сочувствовали, рассказывали, что давно уже подозревали о его безумии, что я своим поступком фактически освободил его от жизни в приюте для умалишенных, а передо мной стояло его лицо, залитое слезами, и в памяти навечно отпечатался сумбурный, сбивчивый рассказ о смерти Берты. Я помню его слово в слово, Джен, и каждое слово каленым железом жжет мое сердце… Пуля, пущенная Ричардом, прошла навылет, врач, лечивший меня, поражался, как же мне повезло — ведь попади она на три пальца ниже, то я был бы мертв. Он говорил, что это Божий промысел, что Господь спас меня, а Ричарда — покарал, но я-то знал правду, и муки совести, терзавшие меня, нельзя было описать словами. Именно тогда я надел на рукав эту черную траурную повязку. Не для того, чтобы соблюсти приличия, а для того, чтобы каждый день и час напоминать себе о случившемся по моей вине… Я смотрела на Эдварда, и глаза мои застилали слезы. Мы оба молчали, переживая только что сказанное им: он заново, а я — впервые, и эта своеобразная исповедь будто соединяла нас невидимыми нитями, словно его сердце тянулось к моему, ища в нем сочувствия и прощения, а мое открывалось ему навстречу и впускало в себя ту боль и отчаяние, то чувство вины, что владели им, даря облегчение его страдающей душе. Нам не надо было ничего говорить друг другу — в тот момент мы были близки, как никогда, словно стали единым целым. — А что было потом? — прошептала я, все же рискнув нарушить это слишком затянувшееся молчание. — Как только я поправился, то тут же отправился в Англию. Мне нужно было найти тебя, Джен, ты была необходима мне, как дыхание. У мистера Бриггса в Лондоне я узнал, где ты обрела пристанище. Поверь, это было нелегко сделать, он не желал даже слушать меня, и только уверениями в том, что я люблю тебя больше жизни, что не желаю зла и хочу искупить свой грех перед тобой во что бы то ни стало, я добился от него, что ты живешь у своих родных в Марш-Энде около Мортона. И я устремился сюда… Увидев тебя, я потерял голову от радости. Обнимать тебя, прижимать к своей груди, покрывать поцелуями твое нежное личико было невыразимым счастьем для меня. В тот момент для меня не существовало ничего и никого вокруг — только моя Джен, мой ангел, моя любовь… И каким жестоким ударом для меня оказалась весть о твоем скором замужестве… Я сделала протестующий жест рукой. — О Джен, тебе не в чем винить себя! — пылко заверил меня он. — Я не имел никакого права осуждать тебя или обижаться. Моя гордыня, которую, казалось, навсегда смирила смерть Ричарда, вновь поднялась во мне. Я должен был пасть перед тобой на колени и вымаливать твое прощение, а вместо этого я ушел от тебя, бросив напоследок оскорбительные, недопустимые слова. И Бог сурово покарал меня, обезобразив внешне, чтобы всем стало видно мое внутреннее уродство… Ты должна была бежать от меня, как от чумного, Дженет, но ты пришла мне на помощь, спасла мою никчемную жизнь, заботилась обо мне и одарила совершенно незаслуженным счастьем — быть с тобой, любить тебя и наше дитя, а главное — ты даровала мне прощение за то, что я сам не в силах простить себе. Теперь, когда я рассказал тебе все, моя душа словно расправила крылья. Я точно знаю, что ты послана мне Богом, как мой ангел-хранитель. Я не смею просить тебя выйти за меня замуж, ибо я недостоин тебя, но я желаю этого больше всего на свете… Я некоторое время смотрела на Эдварда, а потом шагнула к нему и обвила руками его шею. — Чего стоила бы моя любовь, если бы я была с вами только в радости? — проговорила я. — Знайте, что я никогда не откажусь от вас и всегда буду с вами, что бы ни случилось… Он до боли сжал меня в объятиях. — Бог да благословит мою Джен, — еле слышно прошептал он. — Пока бьется мое сердце, оно будет принадлежать тебе, любовь моя…