молочная карамель

Если бы в прошлом меня спросили, что произойдет через три года после поступления мной в колледж и расставания с тобой, я бы никогда не подумал, что потеряю тебя. Мичиган страшен летом. От духоты не спасают ни холодные напитки, ни легкая одежда, ни раскрытые окна во всем доме. Джекки готовит лимонад, жгучий и кислый, прямо так как я люблю, уезжает на работу. Первые радостные порывы после моего возвращения поутихли, жизнь течет медленно и размеренно, твой номер все еще в забит в мой мобильный, но набрать его не решаюсь ровно также, как и стереть его. Мы держались даже слишком долго - два года. Два года непрерывных на первых парах разговоров в скайпе, ужасного качества картины на экране ноутбука, размытые по темному небу нечеткие крошки блеклых звезд, которые ты показывал мне, сидя в тишине сада, одинокий и разбитый. Ты никогда не показывал, как скучаешь, лишь изредка, в особо тихие и скупые на хорошее настроение вечера, кратко писал "не достает тебя" - и молчал после несколько часов, заснув на мягком ковре в гостиной. Я почти мог представить, как ты в привычной позе эмбриона обвиваешь руками подушку, недовольно отфыркиваешься из-за кудрей, что лезут в лицо и щекочут кожу, как по утрам гордый рыжий касается влажным носом твоего плеча и как шумит ранним утром кофе-машина. Это стало привычным, совсем обыденным, когда я жил в Мичигане, а сейчас воспоминания крошатся, словно сгоревшая бумага в моем сознании. И я уже понял, что ты давно не засыпаешь на полу первого этажа, не гуляешь по берегу у шоссе, не заходишь в наш магазинчик на углу, где колдует старушка, больше похожая на ведьму со своей заражающей улыбкой и выделяющимися клыками, и я почти уверен, что ты разлюбил латте, вычеркнул старую музыку из своего плейлиста, да и наверняка искренне полюбил такое ненавистное тебе место - университет. Я даже не понял толком, когда все изменилось. Просто в один момент не смог написать тебе. И на это не было какой-либо из причин - я просто не мог писать тебе так, как писал раньше: без какого-то помысла, без приветствия, так, словно мы и не прощались перед сном, будто наша связь - это не только социальная сеть и ставшие уже короткими телефонные звонки. Ты в этом плане отвечал мне полной взаимностью. В ответ на немые вечера отвечал молчаливым утром, и со временем я перестал дергаться, услышав звук уведомления. Я всегда знал, что всему положен свой конец. Никто и ничто не может быть вечным. Видимо, наше время кончилось в этот странный промежуток времени. Такие мысли посещали меня до приезда в Мичиган. Университет - это не то, что было мне нужно. Три года тянулись вечность. Я принялся усердно строчить статьи, заниматься дизайном различных сайтов - в общем, нашел мелкую подработку лишь для души, чтобы не обременять мать и не сидеть без дела. Нужно сказать честно - как только Джекки перестала размазывать свою помаду об мои щеки и лоб, а двигатель автомобиля заглох, позволяя услышать звон тишины, меня шарахнуло словно током - настолько хотелось вернуть все назад. Твой дом через пару улиц, там же - бывшая школа, наши (только наши) улочки, наш берег, наши бесконечные кафе и мелкие лавки - все это было. Кроме тебя. Ты словно провалился под землю. Или я просто боялся увидеть теперь тебя, потому что время меняет всех. Ночью пришло сообщение. Я сразу понял - от тебя. Раз в полгода ты решился и написал. Я беззвучно поднял телефон и снял с глаз очки. "Ты приехал?" - гласило оно. Я в растерянности. Как ты узнал? "Да. Откуда ты узнал?" "Просто подумал" - ты отвечаешь непозволительно быстро, не даешь мне обдумать происходящего. Я и сам улавливаю этот ритм, бью пальцами по экрану. Просто подумал?.. "Хочешь встретиться?" - позволяю себе слишком многое и понимаю. Но с другой стороны - ты целый год трепал мне нервы, смешивая это занятие с безудержной радостью и теплотой - и теперь я не могу просто увидеть тебя? Жестоко. "Знаешь, я занят на этой неделе. Может позже." - Киваю сам себе. Это не было неожиданностью. Я не удивлюсь, увидев твое равнодушное выражение лица, как и в первый день в школе, твои выпрямленные плойкой кудри и дизайнерские тряпки, которые ты так презирал пару лет назад. Не удивлюсь ни капли. Это оболочка. Затронул ли непрерывный такт времени и то, что внутри? По-видимому. Я не отвечаю тебе и даже не проверяю сообщение. К чему наша показуха? Могу сделать вид, что мне плевать, но разве что-то измениться от этой лжи? Если бы это было так, я бы наверняка натянул маску равнодушия для тебя. Сказать, что я не изменился - врать с наглостью. Так много всего произошло, целый водоворот событий, что тянет на дно. Ты так любил мои волосы цвета мяты, касался их с каким-то детским трепетом и помогал подкрашивать отросшие корни. Сейчас пряди напоминают цвет молочной карамели, а мать отчего-то твердит, что цвет моих глаз перестал варьироваться от серого с зеленью до голубого и приобрел более светлый оттенок. Внутри - я тот же. Или мне лишь кажется, что это так. Но не изменилось лишь одно - я по-прежнему люблю тебя. Не скажу, что в той же безумной мере, как три года назад, но что-то я точно сумел сохранить в своем сердце. Через три долгих дня в одиночестве ноги сами ведут меня в бар - в тот самый, где ты впервые попробовал дешевый виски с колой, что находится прямо перед небольшой, сейчас уже закрытой булочной, там, где ты с удовольствием тратил всю свою наличку. Я люблю это место - здесь нет бьющей по черепной коробке музыки, нет приторного сладкого шлейфа, что тянется за очередной молодой особой, нет пьяниц, бьющих посуду и разящих алкоголем за километр. Здесь всегда тихо, люди привыкли говорить вполголоса, не нарушая ничьего личное пространство. Я прошу у бармена чего покрепче, тот молча улыбается и спешит к полкам с виски и коньяком. Так много нужно проанализировать, так много всего крутится в голове... и поэтому я выпью, чтобы утихомирить бурю. Ты появляешься высокой, пугающей фигурой в первый момент в дверях через некоторое время, а меня уже порядочно заволакивает пелена опьянения. Я успеваю бросить на отполированную стойку купюры, встаю со своего места и в нерешительности просто пялюсь в твою глубокие глаза. С секунду ты и сам в замешательстве, но тут же совладаешь с собой, хотя это и не помогает принять решение, что делать дальше - мне самому неловко и не могу перестать разглядывать тебя - только радуюсь, что твои волосы все еще вьются, хоть на ногах уже не привычные конверсы. Ты вздыхаешь глубоко и нарушаешь тишину (какая может быть тишина в баре?). — Привет. Пойдем, — ты отчего-то оглядываешься и хватаешь меня за запястье, тянешь к выходу, а я буквально задыхаюсь. Мы не виделись три чертовых года, не общались год, и теперь - "привет"? Ты нисколько не изменился, Трой Сиван. — Куда мы? Ты останавливаешься прямо у двери. Смотришь на меня глазами, полными боли и усталости, и у меня остается стойкое ощущение, что ты готов ударить меня прямо здесь или закатить истерику. Но мне от этих мыслей лишь легче. — Пойдем, Тайлер, пожалуйста, — просишь, и я молча сам тяну тебя на улицу, потому что ты и сам на грани истерики, и я, кажется, тоже готов вот-вот разрыдаться. Видеть тебя теперь так непривычно - все тот же бледный, высокий, худой и прекрасный. Глаза все также горят бледным светом, радужка переливается с серого на холодный голубой, а зрачки расширены непривычно сильно. Пальцы - шершавые и худые, одновременно и холодные, и горячие: горячие - потому что на моей коже, холодные - потому что солнце давно уже спустилось за горизонт, а на тебе лишь футболка. Мы бредем по шоссе - как и тогда. Твои пальцы на моем запястье, все также с силой сжимают - как и тогда. Я не спрашиваю ничего. Между нами немой вопрос, нет, даже не вопрос, а целая куча дурманящих рассудок вопросов. Смогу ли я оставить тебя опять? Нет. Смогу ли я удерживать тебя? Нет. Фонари блекло освещают безлюдную дорогу отвратительным светом. Совсем над ухом шуршат деревья. Ты идешь впереди меня, умудряясь тащить за собой. И я хочу даже сказать что-то о том, что можно было взять машину, куда бы ты не собирался поехать, но не могу - горло будто сжимает невидимая рука до боли. Поэтому я не мешаю тебе - только поднимаю голову вверх, вдыхая прохладный воздух, и чувствую, как по моей коже бегут мурашки. Если бы я не терялся во времени, отметил, что до твоего дома мы дошли за двадцать минут. Ты отпускаешь меня, косишься бегло, достаешь ключи из рюкзака и пропускаешь в дом. Меня накрывает. Я помню каждый уголок, каждую деталь интерьера, каждую полосу света, что оставляет луна сквозь жалюзи, каждый твой вздох-выдох в этой гостиной. Я не успеваю повернуться к тебе - твои пальцы сплетаются с моими и сквозь мглу тьмы я чувствую, что твои губы дрожат. Как же мне хочется прекратить твою истерику - только вот у меня и самого проблемы с самообладанием. — Я должен извиниться? — слетает с моего языка, а ты прикладываешь палец к губам. — Нет. Нет. Мне нужно заново привыкать к твоим прикосновениям, к твоей коже на моей, к твоим пальцам, губам, словам, вздохам, взглядам - ко всему тебе, но это словно приятное, тягучее дежавю. Я так давно не ощущал мягкий ковер под своими лопатками, тяну тебя вниз - не сопротивляешься. И, клянусь богом, я готов утонуть в твоих глазах, погрузиться в тебя полностью, ты можешь поглотить меня - я не буду против. Наши поцелуи в эту ночь рваные, кроткие и до одури нежные, опасливые. Я не могу перестать обнимать твою шею, а ты не отрываешь пальцев от моей рубашки. Где-то в кармане джинсов надоедливо вибрирует телефон. Это не мешает. — Я будто узнаю тебя заново. Ты киваешь быстро с улыбкой. Я тосковал по твоей улыбке и до сих пор не могу понять - как за три года ты остался тем же? Любовь живет три года. Почему на нас это не распространяется? — Не ты ли говорил, что все имеет свою концовку? — Не отрекаюсь от своих слов, — ты шепчешь, — У нас тоже есть концовка. Я смеюсь, но ты серьезен. Жмешь плечами. — Если это так, то оставим её открытой, хорошо? Ты киваешь и снова примыкаешь к моим губам.