Преданная

      Мы с Томасом никогда не знали родительской любви. Отца в нашей жизни почти не было, а мать воспитывала даже не в строгости — в суровости, жёсткости. Ненависти.       Ничего удивительного, что мы, недолюбленные дети, так пытались найти любовь друг в друге: для нас не было никого ближе, и каждый день всё сокращал дистанцию между нами. Сначала до тесной дружбы, а потом и до той любви, которая ближе братско-сестринской. Мать, сама того не осознавая, лишь толкала нас навстречу; в тот единственный раз, когда она поколотила Томаса тростью, я твёрдо осознала две вещи: что я убью её, если она ещё раз прикоснётся к нему хоть пальцем, и что я готова пожертвовать собой, лишь бы больше не видеть крепко стиснутых зубов и становящихся всё ярче с каждым днём синяков.       Так и вышло. Я стала защищать его и от наказаний за мелкие проступки, и от трости: за него она била меня. Звала снизу громовым голосом, и Томас, бледнея, кидался к двери, но я всегда опережала его. Он хватал меня за руки, оттаскивая назад, пытался запретить получать наказания за него, но я была непреклонна. Себя было не жаль, в отличие от Томаса — совершенного мальчика с огромными искренними глазами.       Я всегда улыбалась, возвращаясь на чердак, и находила его сидящим в углу кровати, обхватившим руками колени. Он клялся, что не сделал ничего, за что его — и тем более меня — можно было бы так сильно бить, и умолял позволить ему получать наказания за себя, но я только целовала его в лоб, прижимала его голову к груди, сдерживая стоны от боли во всём теле, и осторожно укачивала.       Однажды, когда мать колотила меня больше получаса, и я вернулась на чердак едва живая, Томас, часто всхлипывая, обхватил меня за шею и поцеловал в губы. Тут же отпрянул испуганно, прижимая ко рту ладонь, но я привлекла его обратно. Это стало началом трансформации нашей любви из по-детски чистой в страстную, затягивающую в жгучую воронку порока. Это стало тайной, которая должна была умереть в этих гниющих стенах вместе с нами.       Мать узнала о нас через несколько месяцев, впервые за последние годы решив подняться на чердак. Она ничего не сказала. Как я ни пыталась оттащить её от Томаса, она избила и его — до полубессознательного состояния. И поплатилась за это тем же вечером. Я до сих пор помнила, как хладнокровно выбирала на кухне нож, как поднималась по скрипучей лестнице и не таясь входила в материнскую ванную комнату. Как клокотала в венах ярость, когда мать, увидев тесак в моих руках, равнодушно ухмыльнулась и продолжила тереть губкой руки. Как изменилось выражение её лица, когда я одним ударом рассекла её череп пополам. И как прокатилось по телу мрачное удовлетворение, когда я поняла, что способна постоять за себя и Томаса.       Так было с каждой из трёх богатеньких сироток, которые любезно помогали нам поправить финансовое положение. Поначалу они считали, что им повезло влиться в нашу крепкую семью, но потом каждая из них стала догадываться. Слишком поздно: яд тогда уже делал своё дело, а бумаги лишь ждали последней подписи.       С ней всё началось так же, и финал должен был остаться прежним, но всё рухнуло, не успев толком начаться.

* * *

      Он сжигает бумаги — уже подписанные бумаги! — и смотрит на дырку от ручки в моей груди почти равнодушно. Не клянётся, что изрежет девчонку на куски, нет: он говорит, что она будет жить.       — Ты не тронешь её, — жёстко командует он, и я почти лишаюсь дара речи.       — Ты приказываешь мне? — переспрашиваю с сомнением, и он подходит ближе.       Просит уехать, начать новую жизнь, забыть о том, что наши души прогнили насквозь. Он убедителен, но я всё равно чувствую фальшь, которая мешает мне согласно кивнуть и привычно прижаться к его груди. И в тот момент, когда Томас, топя в отчаянии своего взгляда, умоляет меня отпустить её, убеждает, что мы сможем жить вместе — семьёй, — я теряю себя окончательно. Меня накрывает волна жгучей ненависти к той, что отобрала моё счастье, — и к Томасу, который позволил ей это сделать. К Томасу, который пал к ногам глупой девчонки, который признаётся мне, что полюбил её, — значит, разлюбил меня! — и обещает, что мы будем свободны. Все вместе.       Втроём. Томас, она — и моя жизнь, обломки которой крошатся под их чувствами.       Он отшатывается от меня, смотря в глаза неверящим взглядом, а я крупно дрожу всем телом и сжимаю нож, лезвие которого — в груди Томаса.       «Нет, нет, пожалуйста, зачем, я всё исправлю!» — исступлённо бьётся в голове, а рука, вынимая нож, снова пронзает им Томаса.       И слёзы на его щеках — те же самые, которые он проливал, когда я в очередной раз принимала все удары материнской трости на себя. Те слёзы, которые я робко стирала пальцами, а какое-то время спустя — сначала дрожащими, просящими, а потом уверенными губами. Томас был моим совершенным мальчиком, и его слёзы разъедали мою душу.       И растерянность на его лице та же: он всегда будто боялся поверить в то, что моя любовь к нему приобрела такую безумную силу.       — Люсиль... — едва слышно шепчет он и умолкает, не даря мне привычного «Я всегда буду любить только тебя».       Лезвие легко прорезает его щёку и входит так глубоко, что рукоятка касается кожи. А я падаю, оглушённая своим поступком и звоном в голове, и задыхаюсь, пристально следя, как он бессильно опускается в кресло и пытается вытащить нож.       Нож падает на пол, и я хватаю Томаса за руку так сильно, что у меня немеют пальцы. А он снова прощает меня взглядом — так, как умеет только он. Как прощал за убийство матери и каждой из его жён, он прощает за себя, беззвучно выдыхая:       — Люсиль...       Кровавая слеза прокладывает дорожку по его щеке, и Томас роняет голову на грудь.       А я лишь сейчас понимаю, что натворила.       — Томас, — зову, еле разлепив губы, и осторожно касаюсь его ладонями. — Томас...       Рваными движениями окаменевших пальцев я глажу его по волосам, умоляю открыть глаза, яростно вою, выплёскивая наружу раздирающие грудь рыдания, — и зову его к себе.       Пожалуйста, вернись, пожалуйста, вернись, ПОЖАЛУЙСТА, ВЕРНИСЬ.       Стаскиваю его с кресла, вжимая в себя так крепко, что не могу дышать.       Он не вернётся ко мне. Из-за неё!       Я осторожно укладываю Томаса на пол, мягко расправляю складки рубашки и прижимаюсь своими губами к его. Отстранившись на пару дюймов, легко веду кончиками пальцев по щеке и отвожу со лба прядь.       — Я скоро вернусь, — обещаю, сглатывая ком в горле, и поднимаюсь с колен.       Она заплатит за всё. И за гибель Томаса — в первую очередь.

* * *

      Она стоит напротив меня — испуганная, отчаянная, и смешанная с кровью алая глина образует причудливые узоры на белой сорочке. В её глазах боль смешалась со злостью и страхом, но это ничто по сравнению с тем, что чувствую я.       Я уничтожена, раздавлена ей — этой чёртовой девчонкой напротив, растоптавшей мою жизнь. Девчонкой, полюбившей единственного, кого любила я. Меня не удивляет то, что она полюбила: как его можно не полюбить? Выводит из себя то, что она познала ответную любовь. Томас принадлежит мне, всегда принадлежал! И будет принадлежать. Я разлучила его с ней, чтобы он снова стал только моим, как было до неё. Мне пришлось убить его, но что такое смерть в сравнении с любовью? Любовь абсолютна. Вслед за смертью приходит перерождение, а любовь никогда не заканчивается, какой бы чудовищной ни была. Она сильнее смерти и в миллионы раз страшнее, она создаёт и разрушает... Она вечна и делит существование на «до» и «после».       — Я не остановлюсь, пока ты не убьёшь меня, — вполголоса произношу я, крепче сжимая рукоятку того тесака, который когда-то раскроил череп матери. — Или я не убью тебя, но итог будет один.       — Помоги мне, — тихо просит она, и я разъярённо кричу:       — Здесь некому тебе помочь!       — Есть! — громче меня выкрикивает она. — Посмотри на него! Обернись!       Рука слабеет, когда я оборачиваюсь. Он стоит совсем рядом, только руку протянуть, и смотрит на меня... разочарованно? Я не должна, не должна причинять ему боль! И так уже причинила слишком сильную, когда усомнилась в нём.       — Томас, — сорванно шепчу я, пытаясь коснуться его пальцами, но они проходят насквозь.       Я плачу. В груди ворочается мука такой невероятной силы, какую я не испытывала ни разу в жизни. Я хочу упасть перед ним на колени, обхватить руками и просить, просить пощады — и любви. Я совершила много безобразных, безумных поступков ради него, но я не сожалею. Потому что люблю. Эта любовь калечит меня, выжигает дотла, выворачивает наизнанку, она превратила меня в чудовище... но я не знаю другой. И я хочу быть этим чудовищем, если это будет значить, что Томас останется со мной навсегда.       — Люсиль, — зовёт она, и я оборачиваюсь, неохотно оторвав взгляд — и душу, и сердце — от Томаса.       Мощный удар по голове погружает меня в вечный мрак.

* * *

      В далёком тысяча восемьсот восемьдесят седьмом, когда мы убили его первую жену, Томас, мой совершенный мальчик, задал мне один вопрос: «Мы же не плохие люди, правда, Люсиль? Мы просто родом из ада». Его глаза в тот момент горели такой неподдельной надеждой, что я не смогла ответить ничего, кроме: «Да, Томас. Не знаю насчёт себя, но ты — единственный хороший человек, которого я знала в своей жизни». Он кинулся ко мне, обхватил лицо руками и, покрывая торопливыми поцелуями каждый дюйм кожи, лихорадочно шептал: «Нет, нет, Люсиль... Ты самая замечательная! Это же я, я заманил в ловушку Памелу... Но это всё только ради тебя. Ты заслужила красивую жизнь без нужды, ты должна её получить, и я... Я сделаю что угодно, Люсиль. Я всегда на твоей стороне, что бы ты ни делала. Ты единственная, кого я любил за свою жизнь в этом аду, ты со мной с самого детства, надёжная, преданная...»       Преданная. Какое подходящее слово. Я была преданна Томасу до последнего обрывка мысли, до каждого случайного толчка сердца... и я оказалась предана Томасом, влюбившимся в очередное средство. Он должен был остаться моим. И в тот момент, когда я кричала ей в лицо, что она должна убить меня, я думала не о себе и не о ней: о Томасе, с которым смогу воссоединиться после смерти. О том, как буду вымаливать у него прощение, и он обязательно простит, потому что любит меня и не переставал любить ни на секунду, конечно, не переставал...       Я умерла и оказалась преданной даже здесь: Томаса нет. Его нет в моём послесмертии. Он покинул место, которое считал адом и при жизни, а я... А я одна. Неистово любящая, запертая в гниющих стенах, обращённая ей в страдающую тень, жаждущую искупления. Искупления не кем-то из средств — Томасом, который должен быть со мной.       Его нет.       Но я всё равно буду ждать.       Верная, боготворящая.       Преданная... ему, но не им.       Однажды он придёт.       Нужно просто подождать.