not this time

      "Меня это не устраивает."       Слова гулко отдавались где-то на краю сознания, но верить в то, что это было произнесено, не хотелось. Наверное, ему послышалось. Или, вероятно, он ухватил эти слова из толпы, что быстро мелькала за его спиной, не замечая и не придавая ему значения. Или он пошутил. Да, точно, он пошутил – кохай всегда обладал скверным чувством юмора, да и шутки его всегда были несмешными, слишком серьёзными и иногда бьющими по самому больному. Да, он просто неудачно пошутил, не стоит думать об этом. Но то, с каким лицом Кагеяма это говорил, молотком било и по пустой надежде, и по голове. Кагеяма — его Тобио-чан — бросает его. Наверное, Тоору сделал что-то не так, и стоит извиниться за это. Возможно, Ойкава слишком заигрался и позабыл, что даже у увлечённых людей есть чувства. Это всё не потому, что Ойкава — невозможный идиот, который думает лишь о себе и своей выгоде. "Самонадеянность и эгоизм добьют тебя когда-нибудь, Тупокава", — как-то сказал Иваизуми. "Превратят тебя в ничто, и ты не сможешь этого исправить."       Кагеяма всегда был послушным мальчиком: никогда не запрещал делать всё, что захочется — будь то поцелуй посреди многолюдной улицы или самые абсурдные желания Ойкавы. Кагеяма не возражал, ничего не скрывал и всегда говорил лишь правду. Говорил, ему это не нравится, но никогда не запрещал этого делать. А Ойкава. Ойкава — просто идиот, который за безэмоциональным "мне не нравится это" не видел ничего, кроме попытки раззадорить своего сенпая. Не замечал по утрам, с каким лицом просыпается Тобио, никогда не слышал, как Тобио тихо всхлипывает, лёжа рядом с ним, не ощущал, как чужие плечи трясутся, будто на улице и не лето вовсе, а холодная, пробирающая до костей зима. Такая же холодная и пустая, как сам Ойкава.       Ойкава всегда был тем, кто не видит никого кроме себя, тем, кто желал абсолютного контроля всегда и везде. И первой ступенью к этому самому контролю — подчинение талантливого кохая, что заслонял собой свет прожекторов, который предназначен для Тоору. Подчинение того, кто смог украсть всё в долю секунды. Ойкава был тем, кто не понимал, что красть у него — нечего. У него не было ничего ни в средней школе, ни в старшей, ни в жизни. Лишь стремление достигнуть Солнца первым, никого не подпустить к себе и своему.       Кагеяма никогда не рассчитывал, что всё зайдёт так далеко — ему не нравились холодные пошлые поцелуи Ойкавы, ему не нравились длинные аккуратные пальцы, что всякий раз стремятся подцепить футболку или ремень, ему не нравился тот Ойкава, что изо дня в день стоял перед ним — холодный, пустой и не-Ойкава. Ему нравился целеустремлённый человек, тратящий всё время на эту самую цель. Человек, что стремился к Солнцу, чтобы расти дальше, а не за секунду сгореть. Ойкава — сгорел. От сенпая мечты осталась лишь кучка пепла, что каждый день теряла свои очертания и разлеталась в разные стороны. Ему никогда не нравился тот Ойкава, что видит лишь себя — одного себя. Ни людей вокруг, ни своей прошлой цели, ни своих результатов. Ни того, кому клялся в любви и том, что доведёт его до звезды вместе с собой.       Между ними снуют люди, толкаются, спешат куда-то, а эти двое стоят неподвижно и глядят друг другу в глаза — безотрывно, будто ведут какой-то внутренний диалог, важный и нереально срочный. Ойкава не может отвести взгляда, потому что ожидает подвоха — ведь не может быть так, что Тобио-чан уйдёт на раз-два и позабудет о нём, как только отвернётся от того. Кагеяма — потому что надеется увидеть хоть что-либо в чужих шоколадных глазах, не привычную пустоту, поглощающую и уничтожающую, а простое, до невероятного примитивное осознание — "я проиграл".       — Тобио-чан, прекращай шутить, и пошли уже отсюда, тут слишком многолюдно, — короткий смешок, привычный для Ойкавы, но Кагеяма-то видит, чувствует, внутри сенпая что-то даёт мелкие трещины, ещё едва ощущаемые, но которые скоро приведут к концу.       — Я не хочу, — Кагеяма буквально слышит звон разбитого стекла, видит блики, переливы на свету, чувствует, как крупные осколки впиваются в его собственную кожу — быстро, глубоко, больно. Тобио больно от вида своего сенпая, хоть и всего лишь секундного.       — Прости, Ойкава-сан, но, думаю, на этом всё, — чёртово "Ойкава-сан" било по вискам с невероятной силой, будто пытаясь размозжить череп, руки начали трястись, пальцы онемели, а телефон чуть не выпал из тонких пальцев. "Это точно конец", — думает Ойкава. "Почему это конец?" — слёзы катились по щекам, но моргать никто не разрешал — зрительный контакт должен продолжаться, даже несмотря на слёзы, которых всё больше и больше, которых много до такой степени, что хочется тереть глаза кулаками, чтобы эта влага уже наконец-таки пропала.       — Прости, Ойкава-сан, но я не смог вывести тебя к настоящему Солнцу.       Толпа вокруг его уже не волновала — растолкав всех людей, являющихся преградой между ним и его чёртовым настоящим Солнцем , Ойкава ринулся к Кагеяме, обхватив того руками и уткнувшись лицом в шею, громко то втягивая воздух, то шмыгая, то выдыхая. Тобио же стоял бездвижно, как и ранние пять минут — он не верил, что это Ойкава , он понимал, что не смог бы вернуть того Ойкаву всего лишь парой фраз, он не хотел принимать, что всё оказалось легче лёгкого. Рука автоматически потянулась к чужому затылку, пятерня впуталась в волосы, медленно поглаживая и ероша каштановые волосы, но взгляд всё ещё был прикован к тому месту, где секундами ранее стоял Тоору.       — Тобио-чан, неужели ты не мог бить меня, как Иваизуми, когда я выхожу за рамки? Я не хотел, чтобы всё вышло так.       — Ойкава-са...       — Покажи мне путь к настоящему Солнцу, Тобио-чан.       — Как мне кажется, я уже сделал это. И я тебе больше не понадоблюсь, Тоору.       — Нет, нет, нет. Ты должен быть рядом со мной, помнишь? Мы вместе должны добраться туда, я же обещал тебе. Мы будем у Солнца вместе, навсегда, и если мы сгорим, то сделаем это вместе. Тобио-чан, я обещал тебе.       — Вместе? — руки Кагеямы всегда говорили за него. Ойкава лишь облегчённо выдохнул и шмыгнул в последний раз, когда чужие руки обвили его за талию, а чужой подбородок устроился на его плече.       Кагеяме никогда не нравился Ойкава, что изо дня в день стоял рядом с ним, отвратительно целовал и отравлял мысли. Кагеяме всегда нравился Ойкава, который стремился не дать себе сгореть в пустоте, Ойкава — старый, привычный, вечно отшучивающийся и задавленно плакавший на крышах высоток. Кагеяме нравился сенпай, который, хоть и пытается строить из себя невесть что, обучил его всему, что он знает. И дело не только в волейболе. Кагеяме нравился сенпай, а Ойкаву... Пожалуй, Ойкаву, который ему нравился, он любит.