Не отпускай

1. Иногда Фриск видит сны. Странные, мимолетные, и — ах да, — совершенно не запоминающиеся. Разве что голос: «так тепло, что совсем не хочется отпускать», да и то мешается с послесонным туманом, а потом и вовсе забывается. «Совсем не хочется». Иногда это всплывает, когда она не ждет. Будь то разговор с Сансом и/или с Папирусом, почти-игрушечный бой с Андайн, или же традиционная стрижка кустов в компании с Азгором. «Ты такая же теплая». Фриск пьет заваренный Ториэль чай, задумчиво уставившись на мелкую рябь с кружке, искажающую ее отражение. «Теплая». — Плохо выглядишь в последнее время, малыш, — раздается над ухом знакомый — с нотками заботы — голос. Санс внимательно смотрит, ожидая ответа. — Просто не высыпаюсь. В принципе, это правда. «Всегда хочу быть с тобой. Хочу, чтобы ты осталась, но сам знаю — нельзя». Иногда она вспоминает. Отрывками, но помимо голоса всплывают знакомые очертания, знакомое тепло. Хотя голос и без всего прочего пропитан теплом. Она ведь почти забыла. Наивно так заставила себя поверить в то, что он даст ей забыть. Когда-то, размягченная его словами, она не смогла перезапустить этот мир. Осталась жить со своей почти-нормальной-и-почти-родной-семьей, а сейчас уже слишком к ним привыкла, чтобы вместо теплоты и любви в глазах увидеть пустоту, в сотый раз пройти через абсолютный ноль, чистый лист. Слишком мягко, но она не смогла по-другому. Фриск оставила их двоих пытаться и пытать — друг друга. Неправильно, и, в общем-то, зря, но, наверное, поздно уже что-либо менять. 2. Цепляться за воспоминания — очень жалко. Цепляться за слова — еще хуже. А пытаться отыскать в столь ненавистной форме свою душу — и вовсе нереально. Вот и остается только следовать первым двум пунктам. Ах, ну и как же он мог забыть — еще и надеяться, что она все-таки перезапустит этот чертов мир, перезапустит его чертову жизнь. И — одновременно — бояться, как огня, потерять то, что невидимой нитью пролегло между его настоящей душой и целым миром. Слишком разъедающее изнутри чувство. Азриэль тянется — честно пытается тянуться! — к свету, к людям, к ней, но в самый желанный миг та цепь, что его удерживает, натягивается, как струна, и он снова падает, падает, падает… Жалкий, жалкий Азриэль. Ты же всегда был плаксой и нытиком, ты всегда был слабаком, а теперь вопишь о несправедливости и всем прочем, винишь в своем безвыходном положении всех, начиная от Альфис, заканчивая людьми. Ты всегда был так жалок? Он чувствует себя поломанным аппаратом, поломанным и жутко барахлящим. Связь с миром у него есть не всегда. Иногда он все-таки захлебывается в этом черном омуте ненависти, в том самом омуте, в котором черт цветики водятся. Тогда он забывает — забывает чувства, эмоции, мысли, — и на несколько мгновений становится легче. Мир вообще всегда легче, если его видеть в одном цвете. В его случае — в обжигающе черном. 3. Фриск уже почти пятнадцать, и все пять лет она не может как следует выспаться. Глубокую тень, которая пролегла на ее лице, теперь действительно тяжело не заметить. Подобно проклятию ее преследовало бесконечное: — Малыш, тебе явно не здоровится в последнее время. — Все хорошо, дитя мое? Ты выглядишь не самым лучшим образом. — Э-эй, ты, в общем, только не волнуйся, н-но эти с-синяки под твоими глазами… — Тебе повезло, что у тебя есть я, великий доктор Папирус, знающий пару отличных средств от бессоницы! — Эй, я тебя не узнаю — где бодрость и боевой дух? Хватит раскисать, как тряпка, человек, иначе… — Не волнуйся, я уверен, что это пройдет. Просто представь это, как… поход к стоматологу. Пожалуй, стоматолог — последнее, что ей действительно нужно. Да и вряд ли найдется такой врач, который смог бы ей помочь. «Здравствуйте, доктор, что делать, если по ночам я вижу того, чьей души, в принципе, уже не существует?» «Даже не знаю, обратитесь к психологу. А еще лучше — сразу к психиатру, чтобы время зря не терять». Фриск уже почти пятнадцать, и, черт возьми, пять лет бессонницы — это слишком для подростка. Каждую ночь она пытается до него докричаться, только его-то самого и не видит толком — чувствует. «Пожалуйста, не отпускай, Фриск». Она просыпается с бешено колотящимся сердцем и понимает — все-таки отпустила. 4. Флауи иногда что-то вспоминает. Что-то назойливое, надоедливое, долго вертящееся в голове — внезапно всплывает, а перед глазами мелькает золото папиных цветов, еще горячий ирисково-коричный пирог, а еще — зеленая кофта с желтой полосой, яркий румянец и горящие огнем глаза. А после этого — кофта, но синяя, полосы, но две и розовые. Растрепанные волосы, смуглая кожа и по-взрослому серьезное выражение лица. Синее кажется роднее, чем зеленое. «Ты лучше ее, Фриск, намного лучше». Правда, вряд ли Фриск знает, кто такая Чара. 5. Она бежит, задыхается, а в грудной клетке почти буквально бушует пожар. Плевать на все, плеватьплеватьплевать, главное — успеть. Она бежит, а вокруг — ничего. Хотя даже не так — Ничего. Ничего, которое включает в себя так много разного — ненависть, голоса, огонь, море и целый мир, погрязнувший в пустоте. Фриск ненавидит это Ничего, ведь всегда после него начинается новое. После него будет пусто, после него будет: «ты выглядишь так знакомо, но я никак не могу припомнить…». Никто не вспоминает после Ничего, ведь Ничего — это Сброс, Перезапуск, Ничего — это пропасть. Вдалеке, вырываясь из черноты, начинает мелькать что-то светлое. Фриск еще поднажимает и — наконец! — коленки встречаются с травой на маленькой лужайке, а она слишком тяжело дышит, почти хрипя. Еще немного. Едва находит в себе силы встать и идет — прямо и целенаправленно. Туда, где белым цветом мелькает «Сброс». — Фриск. Она оборачивается на такой, черт возьми, знакомый голос и видит, что там, где она несколько секунд назад переводила дух, пророс довольно большой по своему размеру цветок с золотистой сердцевиной и белыми лепестками. — Не переживай, Флауи, — ободряюще улыбается ему Фриск. — В этот раз все будет лучше, обещаю. — Я не могу тебе поверить, как бы ни хотел, — кривовато ухмыляется Флауи. — В лучшем случае, все будет точно так же. — Но рискнуть же стоит? В ответ ей — молчание. Она снова поворачивается к своей цели, и, не дрогнув, протягивает ладонь к заветной кнопке. — Стой, Фриск, — вновь раздается за спиной. — Просто знай, что ты, пожалуй, единственная, с кем… хм… ему было тепло. Считай, что он передает тебе прощальный привет. Фриск слабо улыбается и кладет ладони на «Сброс». 6(?). Имя? Хм. На ум внезапно приходит простой и звучный вариант, который ей определенно точно нравится. Да, Фриск — действительно отличный выбор.