Он не боится петли

      Казнь.       С этим словом на ум обычно не приходит ничего иного, кроме как настоящая мука. Кровь, боль, крики, предсмертные хрипы, широко открытые живые, но по-мертвецки пустые глаза, в которых еще не высохли слезы.       Казнь.       С этим все очень хорошо знакомы в мое время. Во время ведьм и колдунов. Во время войн между верами. Угораздило же родиться именно в это столетие…       Казнь.       Такая участь ждет каждого, кто имеет дело с темными силами, кто выступает против религии, кто является преступником… Или же просто имеет свое мнение. На эшафот попасть очень легко. Нужно быть осторожным, даже если ты просто живешь своей жизнью и не ищешь проблем. Потому что даже так ты будешь кому-то мешать.       Наблюдать за тем, как едва заметно они покачиваются, подвешенные в ветвях большого дерева, вызывало у меня странные чувства. Этот старый дуб повидал столько людских смертей, он стал свидетелем стольких слез, он мог питаться отчаянием и горем через корни. Я смотрел на бедолаг, на чьи шеи накинули петлю день или два назад, а затем, словно этого было мало, демонстративно повесили на самом высоком дереве в городе. Я видел такое не в первый раз, но меня до сих пор от этого подташнивало. Я уже давно убедился в том, что большая часть убитых — невиновные люди, подло оклеветанные, ложно обвиненные в связях со сверхъестественной силой. Перейдя дорогу не тем людям, до безумия просто получить наказание за то, чего ты никогда не совершал.       Прямо как моя сестра, от которой когда-то избавились точно так же.       Я стоял один. Один живой. Только мертвецы составляли мне компанию. При жизни не все из них, но большая часть этих людей была лучшим, что есть в этом городе. С каждым годом я все сильнее начинал чувствовать себя жильцом дома, который постепенно становится все более блеклым и мрачным — сегодня кто-то снимет красивую картину со стены, завтра на окне уже не будет ярких занавесок, послезавтра кто-то избавится от милого коврика у двери. Дом останется домом, но захочешь ли ты жить в нем?       Я понимал, что могу вызвать подозрения, если вечно буду приходить сюда. Но не мог остановиться. Я никому никогда не переходил дорогу, никому не говорил о том, что чувствую, я продолжал притворяться этим ковриком у входа, о который все вытирают ноги, и город оставлял меня в покое. Но поговорить мне здесь было не с кем. Только кто-то с таким же складом ума, как мой, мог бы понять меня и поддержать разговор, успокоить и подбодрить. Если бы не болтался на ветру подобно марионетке на чьих-то пальцах. Если ты не живешь так, как тебе говорят, они найдут другой способ сделать из тебя свою куклу.       Переминаясь с ноги на ногу, я вслушался в хруст снега. Ночью была метель, но многочисленные следы под деревом, которые должно было замести, все еще видно. Я снова уставился на мертвые тела. Сегодня их шестеро. Вон две маленькие девочки лет десяти, дочки цветочника. Они бегали с самодельными венками в светлых волосах девять месяцев в году, пока зима не убивала все живое. Когда кто-то обвинил малюток в колдовстве, их осудили по-взрослому.       Дальше двое мужчин, рослых и необыкновенно крупных. Перед казнью им связали руки и не развязали до сих пор. Их назвали преступниками, но я так и не понял, какое преступление они совершили. Будь я помладше, я бы не сочувствовал им, но… Я уже дорос до понимания, что преступлением здесь назовут что-угодно. Может быть, они планировали бунт и попались? Только кто-то такой большой и сильный мог бы изменить порядок вещей в этом месте. Но все равно не справился.       Выше всех висела женщина, даже не знаю, за что осужденная. Я не видел, как ее казнили, судя по всему, ее просто подвесили сюда позднее. Нужно же чем-то украшать это чертово дерево, верно? Я потер глаза и надавил на веки, пытаясь убедить себя в том, что мне грустно. Но чувствовал только злобу. Может быть, поэтому я продолжаю приходить сюда? Я так скучаю, сестренка.       Шестым был парень, висевший чуть поодаль. Довольно-таки молодой, что показалось бы странным лет пять назад. Но теперь они вешали всех без разбору, от мала до велика, поэтому убеждения в том, что ведьмы и колдуны — это дряхлые старики, остались в прошлом. Этот незнакомец был не шибко худой, но и не крепкий. Его кожа была бледной, белее снега, белее, чем у остальных мертвецов. Его светлые волосы стали временным пристанищем снежинок, пока ветер не сметет их. Он явно не местный. Я никогда не видел его в наших краях. А чужаки меня всегда настораживали.       И тем не менее, его мне тоже было жалко. Проходил ли он через наш город как путешественник, или успел совершить здесь какое-то «преступление» — это уже не имеет значения. Теперь он отсюда уже не уйдет. Я немного поежился. Моя молодость тоже ничего не стоит, и я в любой день могу оказаться на месте этого парня. Кто-то будет смотреть на меня с презрением, кто-то — с удивлением, кто-то — с сочувствием. А потом я окажусь на этом дубе и уже не узнаю, что обо мне думают.       Я рассматривал этого шестого повешенного и уже собирался уходить, но что-то меня остановило. Что-то изменилось в воздухе, и я не мог понять, что именно. Как будто… Все снежинки, сдуваемые с деревьев и разносимые ветром по городу, прекратили свое путешествие. Ветер затих. Но они остались висеть в пространстве. Природа так не умеет, это явно последствия… Магии?       Не зная, в какой момент мне стоит припустить отсюда со всех ног, я внимательно осмотрелся по сторонам. И никого не увидел. Внутри все похолодело, и я в нараставшей панике оглядел лица мертвецов. Шестой. Заметным белым облаком из его приоткрытых губ вырвался клубок пара, а глаза широко открылись. Меня передернуло. Я сделал шаг назад, и мои ноги перестали меня слушаться. Я не мог. Я не мог отвести взгляда, не мог заставить себя развернуться, я не мог бежать.       Взгляд этого мертвеца, который, похоже, и не мертвец вовсе, вцепился в меня, как только голодный волк может вцепиться стальными челюстями в добычу. Сам не знаю, почему, но я почувствовал себя жертвой. Взгляд незнакомца был… Волчьим. Его глаза горели от жажды, я видел в них что-то хищное, свободолюбивое, дикое. Опасное, но завораживающее и почему-то не дающее уйти. Не потому ли, что я вдруг разглядел в двух огнях под его веками не просто жажду — это было бурное, непокорно бьющееся внутри, борющееся за свою правоту, непокоряющееся смерти пылающее желание жить.       Посиневшие руки согнули продрогшие пальцы, точно проверяли, способны ли они еще на это, и медленно поднялись к горлу, которое туго перетягивала веревка. Человек покачнулся в ветвях дуба необычайно оживленно, словно не пробыл на морозе больше суток, словно он сам выбирал, замерзать ему или нет. Человек ли это? — Чего уставился? — его вполне человеческое лицо исказила усмешка, обнажив белоснежный как снег оскал.       А до меня не сразу дошло, что говорили именно со мной. Я чувствовал, что меня водят за нос, показывая мне нечто, выглядящее как человек, но вытворявшее то, на что люди не способны. — Оставляй последний вздох на потом, — словно поняв, насколько я поражен его колдовскими махинациями, парень едко ухмыльнулся.       Я раскрыл рот, но так и не нашелся, что ответить. Он обманывает не меня — он обманывает и жизнь, и смерть одновременно! Как это возможно? Чертовщинка в его глазах пропала, веселость сменилась раздражением, и он поерзал в петле с явным неудовлетворением и дискомфортом. Подумать только, в петле ему неудобно! — Сними меня отсюда. Живо, — ядовито прошипел он, и я понял, что чем дольше висит он — тем хуже становится мне. Он не сказал мне ничего плохого, но я нутром почувствовал, в какую опасную ситуацию я угодил. Мои дела и без этого плохи…       Не осознавая, что я вытворяю, я полез на дерево, выискивая взглядом ту ветку, к которой привязана его неудобная петля. Неудобная! Простые люди не могут на такое пожаловаться, потому что она их убивает! А ему хоть бы что! Это все еще не давало мне покоя. Меня сковали жуткие ощущения, мурашки пробежали под одеждой. Я чувствовал, что мной управляют. Дергают за невидимые ниточки, прямо как это делает глава города, и все проблемы решаются — все их проблемы. Все сразу складывается в их пользу. Как это удобно!       Самым подозрительным было то, что я перестал бояться. Совсем. Узел, как ни странно, развязался почти сам собой, когда я, оседлав ветку как коня, начал распутывать веревку. Незнакомец приземлился на ноги, я услышал, как хрустнул снег под его весом. Он сидел на полусогнутых короткий миг, словно вспоминал, как встать и начать ходить после того, как его убили, и в итоге выпрямился. — Тебя так и манит к висельникам, — сказал он, задрав белокурую голову вверх и вперив в меня свой пронзительно живой взор. — Ты знал, что я жду, пока ты уйдешь?       Он совершенно не двигался, словно затаился и ждет, пока ничего не подозревающая дичь потеряет бдительность. Под взглядом существа, которое, как бы между прочим, я не решался больше называть человеком, я весь сжался, почувствовав острую необходимость отмотать время назад и не задерживаться тут долго. Спускаться вниз стало страшно, словно там стоит хищник, готовый растерзать меня. Но то, что он внизу, а я наверху, ничуть не успокаивало меня. Я чувствовал, что если будет нужно, висельник достанет меня и здесь. Во что я только ввязался?       А между тем, моему новому знакомому явно надоело ждать ответа. Он стиснул руки в кулаки, ощетинился как дикий зверь и прорычал так недружелюбно, что у меня у самого волосы дыбом встали: — Живо спускайся на землю, чучело!       В другой ситуации мне бы стало обидно, но сейчас колючее чувство страха заставило меня послушно слезть с дерева. Близко я подходить не стал, но уже с расстояния понял, что я куда ниже существа, напоминавшего и человека, и животное, и что-то сверхъестественное одновременно. — Так-то лучше. Я ни на кого не собираюсь смотреть снизу вверх, — к моему ужасу, он стал приближаться, стягивая с шеи петлю так же расслабленно, как я снимаю шарф по приходу домой.       Сглотнув ком в горле, я все-таки собрался с силами и задал изводивший меня все это время вопрос: — Ты… Т-ты как остался в живых?       Висельник изогнул светлые брови и наклонил голову. Он смотрел на меня так, как если бы услышал нечто невероятно глупое и очевидное. Даже неловко сделалось — это я здесь слишком глуп, чтобы понять такое без объяснений? Я человек! А он… Что он такое? — Забавно люди решают свои проблемы. Наказывать надо таких как я, а не друг друга, умник, — он спокойно завертел в руках петлю, точно оказывался в ней отнюдь не впервые. — Хотя мне-то что, я не боюсь петли. Потому что это просто веревка, — он продолжал смотреть мне в глаза.       В то время, как я все еще не мог найти сил отойти, будто примерз ногами к земле, наказанный остановился в шаге от меня. Наказанный, но не казненный, тот, кому не страшна смерть, кто не боится нечестных законов, кто выходит сухим из воды... Только кто-то такой сильный и может изменить порядок вещей в этом месте. Помочь моему дому. Помочь мне и тем, кто останется после меня. Но нужно ли ему это?       Несколько минут стояла мертвая тишина, даже ветер не завывал, не играл с ветвями. Мне показалось, что время вокруг остановилось. Опять. — Что ж… — руки незнакомца замерли, и он оценивающе поглядел на величественный дуб, увешанный телами как трофеями. — Был рад знакомству. Теперь ты можешь возвратиться на дерево. — Э? — я настороженно нахмурился. Что-то подсказывало мне, что нужно уходить отсюда. — Кто-то ведь должен заменить меня в мое отсутствие, верно? — его лицо треснуло от острой улыбки. Она оказалась шире той, на которую способны губы смертных.       Я не успел в полной мере осознать смысл его слов, как вдруг его синие тонкие пальцы накинули петлю на мою шею. Я в ужасе отпрянул, но она уже затянулась так, что дышать стало совсем нечем. Паника напала на меня вместе с чуждой этому миру магией этого существа. — Что ты делаешь?! — я схватился за шершавую поверхность веревки и попытался стянуть ее. Она болезненно впилась не в шею, а в замерзшие на прогулке руки. Я осознал, что эта прогулка может стать для меня последней. — Просто помогаю тебе примерить петлю. Услуга за услугу, — огоньки в его глазах шутливо зашевелились. Он даже не держал веревку, а она продолжала душить меня! Колдун повернулся ко мне спиной: — Завтра весь город узнает о том, что ты снял висельника. А потом ты займешь его место, — его темная грязная рубашка начала отдаляться от меня. — Да, я тороплю события, но лучше не откладывать дела в долгий ящик, — он развел руками.       А ведь и правда… Боже, что я натворил?! Даже если никто не увидел, как я помог этой нечисти, они все равно заметят, что одно тело пропало. Просто сопоставят детали и догадаются, что это моих рук дело. А догадки — простой догадки — им будет достаточно и без доказательств! Петля уже не стягивала шею, но я все равно задыхался. От ужаса и отчаяния. Висельник неторопливо уходил, как так и надо, как будто не боялся, что его поймают, будто не боялся, что я еще здесь. — С-стой! Ты сам сказал, услуга за услугу! — я старался не потерять дар речи окончательно. Я уже готов был поверить во все, что говорит существо, которого не погубила петля. — Я ж-же тебе помог, ты не можешь так… — Могу, — холодно и непринужденно отозвался в моих ушных раковинах его голос. — Ты знаешь, что могу. Потому что ты не повесишь меня обратно, — он устало отмахнулся, словно ему надоело со мной возиться. Время вновь возобновило свой ход. Порыв ветра пошевелил его светлые пряди, его просторные рукава и пояс его рубахи, но не пошевелил его равнодушие.       Меня парализовало от шока. Он не хотел умирать, он виртуозно избегал гибели уже в который раз, он совсем не ценил ту единственную жизнь, что была мне так дорога, он смеялся в лицо всем, кто пытался убить его — и всем, кто помогал ему. Но я тоже умирать не хотел. Я снова испытал злобу. — Вот как… — мой голос стал хриплым. Я сжал в руках веревку, да так, что пальцы затряслись.       Я чувствовал его силу, колоссальную и громадную как айсберг, я чувствовал, что вижу лишь его вершину. Но я не боялся. Я во что бы то ни стало решил вернуть этого мерзавца туда, откуда собственноручно его освободил. В два счета догнав его, я проворно накинул ему на шею петлю и дернул на себя со всей силой, которую имел. Незнакомец упал в снег ничком, раскинув руки с видом беспомощного щенка, и уставился на меня снизу вверх даже несколько удивленно. — Ты никуда не пойдешь, — процедил сквозь зубы я. Если кто-то увидит нас сейчас, если доложит главе города, если мне вынесут тот приговор, которого я избегал столько лет, мне наплевать. Незнакомец... Я понадеялся на его силу, а он использовал ее против меня, того, кто помог ему. Пока я жив, я должен убедиться, что так легко в этот раз он не уйдет. — Ха-ха, о чем я только думал? — вдруг рассмеялся он, его лицо выражало чрезвычайное оживление. — Ты куда глупее, чем кажешься. — Я не настолько глуп, чтобы доставать таких гадов, как ты, из петли! Я бы ни за что не помог тебе, если бы ты не заколдовал меня! — рявкнул я. То, как он потешается надо мной и моим страхом, заставляло мои зубы скрипеть друг о друга. Я потерял к нему всякое сочувствие. — Заколдовал? — парень округлил глаза и залился еще более громким хохотом. — Уверен? Подумай дважды, чучело!       Я наблюдал, как он мечется по снегу в буйном приступе смеха, и растерял все слова. Меня снова водят за нос? Или… Или он говорит горькую, но все же правду? Как бы то ни было, он подает ее так, будто это очередная издевка. — Если б я мог так заколдовывать людей, меня никогда бы не поймали! Никогда бы не повесили! — смеялся он, трещина улыбки на его лице превратилась в настоящий раскол. — Люди! Видите магию там, где ее и в помине не было! Неудивительно, что вы не можете прекратить уничтожать друг друга! — из его глаз брызнули слезы, но отнюдь не из-за печали. Он так надрывал живот, словно вот-вот умрет от того, насколько ему весело.       Может быть, это и правда была только моя ошибка… То, что я помог ему, то, что сочувствовал. Но я ведь не знал, какой он! Я не знал, что он колдун — единственный, повешенный по правдивому обвинению! Хотя… Я мог догадаться. Я же почуял неладное, когда воздух замер, когда труп открыл глаза. Труп! Он должен быть мертвецом! Но он оказался тем, кому наказание ни по чем. Может быть, поэтому мне так захотелось освободить его? Я поверил, что если кто-то и может спасти мой дом, так это тот, кто не боится быть заклеймленным и повешенным.       Я вспомнил лицо сестры. Он продолжал извиваться от распиравшего его веселья. Я больше не мог терпеть его зубоскальство. Я вдавил его ногой в снег и безжалостно затянул петлю на хохочущей глотке. Висельник заткнулся и оскалился так, что десны блеснули. — А, ты все-таки хочешь поиграть в эту игру? — прошипел он, вновь звуча опасно и ядовито. — Знаешь что, — он прекратил моргать, изучая меня огнями вольнолюбивых глаз. — Мы можем играть в нее целый день. Только… — его ладонь медленно легла на натянутую между нами веревку. — …Ты можешь умереть раньше, чем тебя повесят.       Веревка с шипением выскользнула из моих рук и обожгла их как при резком спуске по канату. Дышать снова стало нечем, а я даже не мог понять причину. Я упал в снег и страшно захрипел, чем больше я пытался захватить хоть немного воздуха, тем сильнее что-то сдавливало мое горло. Я схватился за шею и явственно почувствовал на ней веревку. О-откуда? Я же… Перед глазами начало расплываться, но я увидел другой край веревки в руках чужака. Он уже освободился от петли! Сознание начало уходить, перед глазами темнело, когда я осознал, что уже ничего не могу с этим поделать.       Очнулся я, что удивительно, у себя дома. Матушка, которую я обнаружил в кухне, когда потерянным шатался по дому в попытке понять, жив я или нет, сказала, что отец нашел меня невдалеке от дерева и принес сюда. Когда я спросил про то, все ли висельники на дубе на месте, она удивилась. А потом как-то неуверенно ответила, что ничего про это не знает, да и отец ничего такого странного не говорил. Мне даже интересно стало… Этот странный не боящийся петли незнакомец забрался обратно на дерево и повесился во второй раз? Или подменил себя каким-то другим чучелом?       Ночью я поднялся и, пройдя мимо пустующей комнаты сестры, тайком вышел из дома. Любопытство, интрига подгоняли меня, пока я бесшумно и незаметно добирался до места казни. Кругом было тихо и темно, я не стал брать с собой фонарь, чтобы не привлекать лишнего внимания. Снег тихо похрустывал под ногами. Стояла приятная ночная прохлада. Где-то крикнула сова.       Вскоре я понял, что на дереве моего нового знакомого нет. Его петля висела как ни в чем не бывало на той же ветке, с которой я его снимал. Ветер качал ее. Внезапно мне стало тревожно, и я коснулся собственной шеи. Он сказал, что меня повесят… А каково это — когда шею перетягивает так сильно, что ты просто прощаешься с жизнью? Так же, как то, что я испытал, когда он напал на меня? Я едва ли не задохнулся. Я был так беспомощен, а смерть казалась такой долгой и мучительной…       Домой я шел медленнее, чем добирался к дубу. Мысли о том, что я могу скоро испустить дух, не давали мне покоя. Я остановился на пыльном коврике у входа и бесшумно открыл входную дверь. На пороге дома мне стало спокойнее, у меня еще оставались те, кто мне дорог. В этот момент я услышал знакомый ехидный голос за спиной, и кровь отлила от моего лица. — Так вот, где ты живешь.