Вишнёвый штрудель

There’s a hole in my soul, I can’t fill it, I can’t fill it. There’s a hole in my soul, Can you fill it? Can you fill it? Bastille. Flaws

— У Пьетро обувь постоянно разваливалась буквально на ногах, — когда Ванда наконец заговорила, голос у неё оказался тихий и как будто надломленный; речь над разверстой могилой, а не голос; Питер почему-то был уверен, что до него этого никто не слышал. Почему уверен? А кто его знает, он же не лысый чудак Профессор, в голову ей залезть не мог. Просто так. Это как знать, что солнце восходит на востоке. Или что ты проснулся сегодня в своей Вселенной. — Когда брат порвал десятую пару за месяц, Штрукер сказал: пусть ходит босиком. Иначе Гидра разорится на кроссовках для неблагодарного мальчишки, который не ценит то, что имеет… «Вот козёл», — с почти личной обидой подумал Питер. Сколько сейчас стоят эти кроссовки? Тридцатку баксов? Может, немного больше. Но никак не дороже полтинника, если не какие-нибудь навороченные фирменные, а на такие Гидра вряд ли расщедрилась бы. Ну и сволочь же этот Штрукер. Миллионами ворочал и полсотни на кроссовки зажал. Да чтоб он подавился своими баксами. Он порылся в памяти — что там ему говорили про Штрукера… Ух ты, кажется, всё-таки и вправду подавился. Не буквально, конечно, но тоже здорово. Ванда замолчала, наклонила голову, отрешённо поводила тонким пальцем по тонкому краю расписной чашки; она заказала себе чёрный кофе без сахара, горький, как утро школьного понедельника или дым маминых сигарет, — Питер уже попробовал, ложечкой, зачерпнул от души и поперхнулся, брызги пришлось в воздухе собирать салфеткой. И на всякий случай протереть Ванде щёку — гладкую, мягкую, приятно потыкать пальцем, не то что у сестрёнки: острые скулы, фарфоровая белизна и твёрдость стали. Потом он её облизал и спрятал под салфетку, другую, чистую — ту он скомкал и бросил под стол. Облизал ложечку, не Ванду — она ничего и не заметила. И не должна была — не привыкла: её брат бегал медленнее. Он кашлянул — кхе-кхе, я всё ещё здесь и нуждаюсь в минутке внимания! — чтобы вывести её из оцепенения. Ванда подняла на него взгляд; пустота в нём была пустотой открытого космоса, тянущей, зовущей, мучительной — бр-р-р, не хочу, не пойду, отстань. Питер уже видел этот взгляд. У отца в Каире, в нескольких десятках метров над землёй, в сети из металла и магнитного поля, — у него был больной взгляд человека, который уверен, что потерял всё, а если возразишь ему — я твой сын, пап, посмотри на меня, — можешь получить кусок железа между глаз до того, как отец задумается, врёшь ты или нет. — Ну, а потом? — он нетерпеливо подался вперёд, готовый на что угодно, на любую неуместную наглость, лишь бы она перестала так смотреть. — Потом-то что? Она меня выпотрошит, точно выпотрошит, и это будет жуть как мерзко — стошнит прямо на стол. Ванда даже не изменилась в лице, как будто не услышала и её речь существовала в своём собственном ритме, на который Питер не мог повлиять ни вопросами, ни ответами. Может, она продолжала бы рассказывать, и если бы его здесь не было. — Нас никуда не выпускали с базы… и денег не было, — её голос упал до шёпота. — Пьетро примотал подошвы скотчем. И неделю боялся сделать лишний шаг. А в конце месяца Штрукер выдал ему новую пару кроссовок. Сказал, что гордится нами: мы усваиваем уроки. Питер от возмущения дёрнулся, ударился коленом об ножку стола — от сотрясения из его чашки выплеснулся выбранный Вандой латте с нарисованным на пенке щитом Кэпа, пятно поползло к тарелке с прихваченным им десертом; поверхность кофе в её чашке даже не шелохнулась — ткнуть бы туда пальцем, она его заколдовала, что ли? Он скривился. Что, серьёзно? Из какого гестапо в своё время пинками вышвырнули этого Штрукера? Когда в первые месяц-другой Питер по неопытности добивал очередную пару обуви и прихрамывал домой, шлёпая полуоторванной подошвой, достаточно было закричать: «Ма-а-ам!» — чтобы мама вышла в крошечную прихожую, тяжело выдохнула воздух напополам с дымом дешёвой сигареты, вытащила потёртый кошелёк из куртки, отсчитала несколько десяток и молча сунула ему в руку, а потом так же молча развернулась и ушла. Она не выбирала сына — Питер был ни в чём не виноват. И законы природы — физика, которую он изучал методом проб и ошибок — ни в чём не были виноваты. Сила трения, бессердечная стерва номер один; сила сопротивления, бессердечная стерва номер два; а ещё сила тяжести с силой инерции до кучи. И мошки. И пыль, которая явно что-то имела против Питера лично. Но Штрукер-то знал, с кем будет иметь дело. Интересно, в этой Вселенной все плохие парни — такие идиоты? В этой Вселенной… А началось всё с того, что Питер решил сбегать с утра пораньше до Нью-Йорка за свежими комиксами. Привычно разогнался, наступил на развязавшийся шнурок, чего раньше с ним никогда не случалось, проскочил нужный поворот, притормозил, поделился с миром парой словечек из лексикона Логана, завязал шнурок, вернулся, остановился на перекрёстке в центре Манхэттена, снял очки… и едва не выронил их, когда раскрыл рот от удивления. Нью-Йорк был Нью-Йорком, но каким-то не таким Нью-Йорком. Вон та высотка, да, та, кошмар архитектора, с огромными буквами STARK поперёк… она с каких пор там стоит? С сегодняшнего утра? Нет? Ну ничего себе. А год какой? Какой-какой?! Хотя ему о-о-очень скоро стало не до того. Бум! Бах! Все куда-то бегут! Мордоворот с краденой из музея латной перчаткой! Или не краденой… и не из музея… Величайшие герои Земли! Какие-то Камни Бесконечности! Небеса разверзлись! Искры во все стороны! И из глаз тоже… Питер, спасай мир! Спасай, тебе говорят! Плечом к плечу рядом с ним оказалась Ванда — пальцы в витых кольцах, чудные амулеты на шее, как у шарлатанки-гадалки с осенней ярмарки в каком-нибудь захолустье на Среднем Западе, где на одного жителя приходится десять коров; красная кожа, красная магия. Алая Ведьма. Красивая девчонка. Конечно же, мордовороту наваляли по самое не хочу и закатили в Башне Старка вечеринку по этому поводу — типа той, на которой гуляли в свежеотстроенной школе Ксавьера, перед самым уходом отца. А потом кто-то — Бартон вроде бы, Клинт Бартон, Соколиный Глаз, Мститель-герой-любящий-муж-и-отец-троих-детей — мимоходом бросил: «Ребята, а вы случайно не родственники? Фамилия, я гляжу, одна». И наконец дошло до взаимных представлений по этикету, и из Ванды будто разом вытряхнули все силы и весь свет, и Питер не успел опомниться, как уже стоял в Грин-Вуде перед надгробным камнем с надписью: «Пьетро Максимофф. Любимый брат, хороший товарищ». И ниже помельче было выбито: «Спасибо». Мама в хорошем настроении спрашивала, прижимая к щеке стакан с дешёвой выпивкой почти нежно: «Пьетро, когда ты уже возьмёшься за ум?» И тогда в груди у него зацарапалось и забилось горячо и тревожно: Пьетро-Пьетро-Пьетро… Питер бездумно поправил в вазе у надгробия засохший букетик, перевязанный тонкой лентой вроде тех, что любила сестрёнка в детстве. Это было так странно — видеть свою могилу. Могилу Пьетро — Питера — Максимоффа. Я же живу. Я живой. Почему? О судьбе Пьетро ему рассказала не Ванда — другая, Наташа, рыжая, пьяная, с глухой тоской в глазах, в тот же вечер вывалила всё как есть, грубо и коротко, и добавила, покусывая пухлые губы: «Не спрашивай её о брате. Не лезь, Максимофф, если хочешь сохранить рассудок. Она тебя выпотрошит». И бросила через плечо, уходя: «Я предупредила». Но Ванда сама захотела поговорить: — Пьетро… — она осеклась и наморщила лоб; выглядело очень мило для того, кто не знает, сколько способов препарирования мозгов скрыто за этими морщинками, или для того, кому такое не страшно. — Питер. Не откажешься от чашки кофе? Так они и оказались в кофейне на Пятой авеню, в пафосной обстановке из дерева, жёлто-оранжевого света, плотных штор, толстого стекла, белых салфеток и венских сладостей. Пока Ванда делала заказ, Питер успел сбегать на кухню, заглянуть во все миски, попробовать заварной крем, слизнуть сахарную пудру с вынутого из духовки вишнёвого штруделя, прихватить его с собой, брякнуть тарелку на стол и развалиться на стуле, откинувшись на спинку и всем своим видом выражая внимание. Он ждал, что Ванда будет расспрашивать, откуда он взялся в этом мире. Вместо этого она начала вспоминать о мёртвом брате, и ему стало не по себе, как будто он снова бежал со всех ног и всё равно опоздал. Не лезь. Как вообще можно побежать навстречу смерти? На ум тотчас же пришла заварушка с Апокалипсисом, и Питер уныло опустил углы рта. Давно зажившая нога вдруг заныла противно, как больной зуб на ночь глядя: к стоматологу попадёшь ещё не скоро, а заскулишь и полезешь на стенку вот-вот. Он вспомнил омерзительный хруст собственных костей — рука, нога, шея, ой-мама-за-что-как-же-больно-больно-больно, — вцепившиеся в волосы жёсткие пальцы, запрокинутую голову и горло, подставленное стали в руках страшно эффектной девицы. Чем он тогда занимался? Бежал навстречу смерти, вот именно что. Питер не умел выражать соболезнования. Живи быстро, умри молодым, всё такое. Он и отцу-то ни слова не сказал, хотя знал о Магде и Нине. Ни тогда, в Каире, когда его погрузили рядом с бормочущим благодарственную молитву обессилевшим синим немецким парнишкой на какой-то лист металла и отец взялся перенести их, шагая рядом — близко, очень близко, только вытяни руку, — и Питер пытался справиться с собой, чтобы, открыв рот, выдать не глухие завывания от боли, а что-то вроде: «Эй, пап, я крутой, правда?» — и увидеть в этих глазах новое выражение, но так и не сумел; ни потом, в Уэстчестере, когда он ковылял по территории школы на костылях, страдая от зуда то ли в заживающей ноге, то ли в мозгах, и всё тянул время, наматывая круг за кругом, чтобы хоть чем-то себя занять, тянул-тянул — и упустил. Упустил отца, упустил шанс — попробуй догони, когда гипс ещё не сняли, а за попытки бегать обещают сломать вторую ногу. И когда бежать надо сквозь время. Он не знал, что нужно говорить в таких случаях. Пьетро Максимофф погиб; у Ванды больше не было брата, а Клинт Бартон назвал сына Натаниэлем Пьетро. Вот и всё. Это жизнь. Это просто жизнь. Просто грёбаная жизнь. Грёбаная, счастливая, самая лучшая жизнь… Пауза оказалась очень долгой; Питер бесхитростно глазел на Ванду, и в конце концов она словно проснулась, передёрнула плечами, отчего красная кожа неизменного плаща нервно скрипнула — надо сказать Ванде, пусть купит такой же, потрясно будет выглядеть, — выпрямилась, обвела взглядом стол и задержала внимание на тарелке со штруделем у его локтя. — Это вишнёвый? Пьетро очень любил его. Она потянулась через стол навстречу — пальцы к пальцам, рука к руке. К нему, с надеждой, на ощупь ища потерянное. — Терпеть не могу штрудель, — с ехидной улыбкой в пол-лица сообщил Питер, не без удовольствия наблюдая, как её лицо становится растерянным: в широко распахнутых, словно окна, глазах он прямо мог видеть руины образа чудом воскресшего брата. — Особенно вишнёвый. По ошибке принесли, наверное. Пап, я не смогу заменить её, не смогу, её больше нет, но есть я, и есть Ванда, ты её ещё не знаешь, она тебе понравится, обещаю, мы вот такие и другими не будем. Штрудель он действительно не любил: в их с Вандой далёком детстве мама долго работала в кофейне, Питер наелся его на годы вперёд. Пап, как тебе сказать? Ванда резко отшатнулась — стул с устрашающим скрипом проехался ножками по полу, — оскалилась злобно, как будто уличила его в обмане. Кончики её пальцев заискрились багровым; красные полупрозрачные ленточки магии потянулись из них, обвивая кисти и извиваясь крошечными пустынными змейками — смерть стопроцентной концентрации толщиной с мизинец. Если такая змейка укусит, рассказывала как-то мама, в юности поколесившая по стране от одного океана до другого, распухнешь, посинеешь и умрёшь за несколько минут. Никаких шансов. Должно быть, любому здесь Ванда могла вскрыть этим мозг, как консервную банку ржавым ножом — грязь, брызги, металл лохмотьями, и даже порезаться можно, одно достоинство, что банка всё-таки открыта; любому, но не Питеру. Его такие штуки и раньше никогда не пугали. И не брали. «Питер, у меня от тебя голова болит, — обычно надувала губы Ванда, напряжённо потирая пальцами виски и переносицу после попытки обшарить его мысли, а сестрёнка, на минутку, уже через пару дней после открытия дара при опоздании меняла расписание школьного автобуса, всего лишь взмахнув длинными ресницами. — У тебя не мысли, а каша, которой мама иногда пытается кормить нас по утрам». Питер восхищённо и гордо жмурился: «Иди ты! Правда? Правда, не можешь? Вот это да! А попробуй ещё раз! Точно? Точно-точно?» Однажды выведенная из себя Ванда изо всех сил швырнула в него красной лаковой туфлей из новой пары, попала в стену, сломала каблук и обижалась на него ещё неделю; в другой раз ей под руку попался любимый плеер Питера со свежей кассетой Pink Floyd, хрустнувший жалко и беспомощно, — теперь неделю обижался Питер, хотя раздобыл себе и новый плеер, и новую кассету через пять минут. А Ванда запускала пальцы в короткие непослушные волосы и улыбалась так, что хотелось не то прибить её на месте, чтобы не бесила, не то обнять покрепче, оторвать от земли и растормошить, чтобы стряхнуть с неё маску ленивого девчачьего высокомерия, не то затащить куда-нибудь на Ниагарский водопад или Эверест, на шатающийся камень над падающей водой или отвесной пропастью, чтобы сестрёнка наконец-то прекратила делать вид, будто знает и умеет всё на свете. Ванда, сидевшая напротив, была ровесницей Питера, а казалась старше на добрый десяток лет. Может, она начала взрослеть раньше; может, он в какое-то мгновение позабыл взрослеть. Ну да ладно, ему не привыкать возиться с сёстрами, а старше они или младше — не имеет значения. Питер опустил защитные очки на переносицу, постучал пятками по полу, чтобы кроссовки сели на ногах удобнее, подмигнул Ванде и… — …Позвонки вот здесь — это слабое место, — сказал он, кладя ей руку на шею сзади. — Чтобы не сломались, нужно придерживать. Глаза у Ванды распахнулись ещё шире — похоже, этот способ передвижения был ей в новинку; магия с её пальцев бессильно растворилась в воздухе. Питер расплылся в довольной ухмылке: я ещё и не такое могу! Хочешь посмотреть? Он отнесёт её в Центральный парк — с самого начала надо было так сделать, нечего рассиживаться в ску-у-учных местах, — и притащит кучу еды: и хот-доги, и бургеры, и пончики, и чипсы, и орешки, и сухарики, и газировку, и… хорошо, так и быть, пару молочных коктейлей — вдруг она не любит газировку, — и расстелет плед на траве, на берегу пруда, где плещутся в воде утки и вода разбегается серебряными — ртутными — бликами, и прихватит плеер со своей любимой музыкой — она наверняка даже и не слышала ни разу, народ здесь совсем не в теме, отстал, — и, наверное, на ярком солнце лицо у Ванды всё-таки перестанет быть таким измученным. Он расскажет ей о маме, о сестре, о Людях Икс. Там есть такой мужик, Логан, у него лезвия из рук вылезают — отвратительно, но так круто! И отвратительно. Но круто. Короче, круто и отвратительно, понимаешь? А ещё есть еще синий чудной парень, он немец, говорит вот так смешно, у него хвост! И он им что угодно делает, хочешь — чашку возьмёт, хочешь — в ухе почешет… или не в ухе… ну, вообще-то я ни разу не видел, чтобы он чесался в людном месте, но он же не может не почёсываться совсем, как думаешь? А ещё есть Проф, он с моим отцом… Да, он расскажет ей и о своём отце. Обязательно расскажет всё, что знает. Потому что никто не должен быть один.