Костяшка домино

Он беспощадно тратил кофе. Разливал его на стеклянный, немного треснувший местами стол и водил пальцами по тёплой жидкости. Он рисовал без кисточек. Без карандашей. Он рисовал подушечками пальцев. Вырисовывал кофейные мечты. Придавал очертания деревьев, надевал на ветви подобие листвы. Проделывая это, он, на самом же деле, хотел лишь курить и тушить об себя бычки. В воздухе летал запах разлитого кофе. В воздухе скрывалась аура пустоты. Он выводил коричневое небо, а хотел бы вскрыть себе черепную коробку и посмотреть, подправить то, что не так. И вскрыл и подправил бы, но не знал как. Ремонт никогда не был его сильной стороной, как и кофейное небо, больше напоминающее наполненный хламом мешок. Этим парень был крайне недоволен. И потому Чонгук размазывал подобие рисунка ладонью и беззлобно цокал, уничтожая непутёвый набросок.  — Слышь, малой, хватит тратить мой кофе, — несильно возмущался сидящий неподалеку Юнги. Чонгук отвлекался от своего занятия, кивал и тащил тряпку, стирал остатки творчества. Парень и сам не особо понимал, зачем тратит кофе впустую и впитывает тёмную жидкость, предназначенную совсем не для творчества, пальцами. Лучше бы выпивал это кофе, как все нормальные люди, и может, это помогало бы немного взбодриться. Но, наверное, в нём говорила какая-то полупотухшая творческая искорка. Или просто осадок от недокуренной травки.  — И вообще, свали уже домой. Предки хоть знают, где ты шляешься? — добавил Мин, взяв с полки коробку с домино.  — Им похуй с тех пор, как я бросил Юридический, — просто ответил Чон, подошёл к Мину и сел рядом с ним на диван.  — Да уж, — Мин и так это знал. Кажется, знал о Чонгуке даже больше, чем этот парень сам мог о себе знать. Юнги был не особо разговорчивым, зато наблюдательным. Слушал обкуренные бредни своего сводного брата по отцу. Слушал его истории, его фантазии и смотрел на его кофейные наброски. На его ещё такие глупые представления о жизни. Юнги ещё со школы жил один в квартирке, оставленной бабушкой. С отцом не общался, мать и вовсе не знал. Зато со временем узнал о Чонгуке. Сводном братце от второй жены отца. Встретился как-то на детской площадке с грустным парнем, наблюдающим за детьми, и от скуки присел рядом с ним на скамейке. И то ли судьба, то ли хрен её знает. Познакомились, а позже узнали, что ещё и не просто знакомые. Шугу нельзя было назвать тем, кто дорожит родственными связями. Ему, откровенно говоря, и на открытие то это было чихать. Но Чонгук узнал адрес и начал приходить. Юнги поначалу просто посылал того. Говорил, что ему плевать на каких-то там братцев со стороны отца, на эти непонятные связи, что, в общем-то, и являлось правдой. Но Чонгук, как упёртый баран, всё равно появлялся. Доставал. Зачем ему было это нужно? Что он видел в одиночке Шуге? Чего прицепился? Непонятно. И Юнги начал впускать. Зачем-то впускал его в свою жизнь, в своё жилище со старым ковром на стене, оставшимся ещё от бабушки, с обоями в убогий цветочек, от которых воротило, неплохо сохранившимся диванчиком и местами треснувшим столом, купленным на заработанные деньги. Но, к сожалению, неудачно дотащенным до дома. Впускал и слушал, сам предпочитая не разговаривать. Чонгук был нагловатый, упёртый и своенравный. Постоянно успевал с кем-то подраться. С поцарапанной щекой и содранными в кровь костяшками пальцев, он, как ни в чём не бывало, появлялся на пороге. Часто выглядел, как ободранный кот. И говорил. Хотели его слушать или нет, он всё равно говорил. Ходил куда хотел и делал, что хотел, хотя тому ещё не было и восемнадцати. Вёл себя в жилище у Юнги как дома. Критиковал убогие цветочки и тратил его кофе. У Шуги ему нравилось гораздо больше, чем дома. Дома же он вообще в последнее время почти не бывал, не было смысла там появляться.  — Пиздюк ахуевший, — часто кидал ему беззлобно Юнги, на что Чонгук лишь усмехался и продолжал расхаживать туда-сюда. Продолжал приходить и тратить чужой кофе. Чон курил, курил непозволительно много. Травил молодой организм и получал от этого настоящее наслаждение. Обычные, дурно-пахнущие, какие-то дешёвые сигареты или подобие травки, в которую завернули непонятную муть. Неважно. Все это было для Гука островком расслабления, и казалось, что сам факт нахождения тонкой трубочки в руках дарил Чонгуку некое блаженство. Он выдыхал бархатный дым с удовольствием, прикрывая глаза. Отстраняясь от мира. Оставляя в нем лишь Мина, на тот момент находящегося в его компании. Юнги, в отличие от него, и несмотря на свой по жизни обкуренный, какой-то неправильно старческий голос, не курил. Зато вдыхал летающей отравы от вечно курящего Чонгука. Шуга не запрещал тому дымить. Ему на это было откровенно насрать — каждому своё. В выпущенных Чонгуком колечках дыма, он, бывало, даже мог разглядеть кольца Сатурна. А иногда и пончики, и пробитые облака. Юнги доставал с полки домино, расставлял эти прямоугольные плитки, гладкие с одной стороны и разделённые линией на две квадратные стороны с другой. Это чёрное домино с разным количеством точек на разделенных квадратах. Строил их в ряд, невесомо проводил по идеально стоящему ряду и толкал. Ряд разваливался, и Мин начинал всё сначала. Это был своеобразный ритуал, передавшийся от бабушки, которая находила в этом нехитром занятии какое-то умиротворение. Она, как и Мин, не знала ни одной игры в домино, была почти такой же одиночкой и только и делала, что в свободное время строила и толкала ряд домино. Чон смотрел на эти махинации в молчании. Смотрел поначалу с непониманием, затем с интересом. Иногда впадал в некий транс от вида идеального чёрно-белого ряда и вздрагивал, словно очнувшись, когда тот разваливался.  — Не в Юридическом дело, — неожиданно начал как-то Чон, не отводя взгляда от бледных рук Юнги, строящих ряд домино.  — Знаю, — не поднимая глаз, ответил Мин. Конечно, он знал. Только из-за брошенного Юридического предки бы от него не отвернулись, не делали бы вид, что того не существует. Было что-то более серьёзное, непозволительное, позорное, что те не смогли принять, понять, и было легче просто делать вид, что у них нет сына. Мин не знал, что это, но догадывался. И, наверное, ждал, когда Чон сам ему об этом расскажет. В любом случае, он не тот, кто станет его осуждать.  — Хён, — неуверенно выдохнул Гук, — я… Пообещай, что не разочаруешься во мне… Совсем, — как-то вымученно опустив голову, добавил парень. Юнги мельком глянул на собирающегося с силами братца и незамедлительно кивнул. Это его «не разочаруешься» звучало крайне странно. Кто он такой, чтобы разочаровываться в нем? Они от силы знакомы как братья месяца два, не больше. К тому же, Юнги и сам не идеал. Чон сделал очередную затяжку, откинулся на диване рядом с Шугой и посмотрел в потолок, запуская в него поток серых волн.  — Они как-то вернулись с командировки на день раньше и застали меня с парнем, — быстро проговорил младший. — Застали целующихся в постели, — уточнил и тут же замолчал Чонгук. Он испугался, как только сказал это вслух. А вдруг, Мин тоже от него отвернётся? Ударит и вышвырнет к чертям. И что тогда? Юнги даже не удивился, продолжая строить домино, более того, он даже усмехнулся.  — Понятно. Представляю, как твои удивились. Но, если тебе интересно, для меня это не имеет значения. Это твой выбор — кого любить и с кем спать. Я в чужую постель не лезу. У каждого свои вкусы. И вообще-то, я думал у тебя «филия» какая, надеялся услышать что-то масштабное. А тут… Мы живем в странное время, это уже не удивляет, — спокойно ответил Юнги.— Впрочем, это «не удивляет» не ко всем, конечно, относится, — имея в виду родителей Чона, да и вообще часть общества, добавил парень. Чонгук был удивлен, может, даже немного растерян. Раздосадован. Он как минимум ожидал какого-нибудь неодобрительного взгляда относительно открывшейся информации. Но нет. Его хён отличался. Улыбнувшись краешком губ, Чонгук уже более бодро добавил:  — Хорошо, что это тебя не колышет. Но есть ещё кое-что, и это насчет филии, — реакции Шуги по-прежнему не было, он даже не притормозил, ставя двадцать третью плитку в ряду. — У меня ксенофилия, — уверенно договорил он, на что Шуга неожиданно рассмеялся, руша недостроенный ряд. Чон даже вздрогнул от такой неожиданной реакции.  — И откуда же ты откопал этого инопланетянина? — продолжая улыбаться, что для Юнги было крайней редкостью, решил уточнить парень. Его на удивление позабавило услышанное.  — Он меня на своей тарелке подобрал. И он не любит, когда его так называют, — имея в виду слово «инопланетянин», ответил Гук, все ещё находящийся немного в шоке от смеха Шуги. Затем потушил сигарету, протянул руку к костяшкам домино, соприкасаясь с братом плечами, и поставил первую, начиная новый ряд, — хён, так ты что, тоже? — решил не тянуть и уточнить Чон для галочки сразу, раз уж на то пошло. А то, быть может, это у них семейное, хотя отец то вроде по противоположному полу. Но кто знает, что находится внутри чужого шкафа.  — Нет, я асексуал, — как есть, ни на миг не задумавшись, ответил Шуга. Чонгук же разинул рот от услышанного. Он, конечно, подозревал, что все эти одинокие посиделки с домино неспроста. Но не думал, что его брата совсем ни на кого не тянет. «Словно камень, живущий в теле человека», — ненароком подумал младший. Юнги была не важна реакция Гука, так же, как и реакция всех остальных. Как и мнение кого-либо, впрочем, тех «кого-либо» почти и не было. И не требовалось. Юнги был сам по себе. Да, он был асексуалом или даже кем похлеще. Если бы были такие названия, Юнги бы назвал себя «каменьсуалом» или «похуйсуалом». Впрочем, как это не назови, это не болезнь и не какое-то ни отклонение. Просто нет чувств и соответственно полового притяжения абсолютно ни к кому. И, может, поэтому он был немного пустым. Немного с застрявшим криком в области рёбер. С криком, самому ему непонятным, и временами намеренным сломать ему рёбра. Желающим выбраться из него и ничего не объясняющим. Для чего? Иногда он смотрел на все эти отношения и поражался. Странно. Ничего. Ни единого отклика. Лишь всё тот же крик по приходу домой. Немой, забитый, словно беззащитное создание, и запертый внутри, но с каждым днём растущий и превращающийся в некоего «Халка», желающего выбраться из него, раздирая глотку. И всё так же не поясняющего, а что потом? Шуга иногда сравнивал себя с переводной картинкой тату. Приклеишь на тело, потрёшь водой по бумажной поверхности и вуаля, рисунок, что ранее был на бумаге, теперь на теле. И он такой же. Налеплен в жизнь, но стирается быстро. И, кажется, отодран от бумаги не особенно бережно. Отсюда и асексуальность вкупе с тупой любовью к пустоте. Он не прекрасное творение, он даже не старание начинающего художника. Просто переводная картинка, о которой, после того как сотрётся, никто и не вспомнит. И может, кого бы это и опечалило, но не Шугу. Ему всё равно. Вроде. Кажется, мельтешения братца ничего не поменяли в привычном укладе жизни. Гук, как всё тот же ковер на стене или немного побитый стол. То, к чему уже привык, есть и ладно. Нет никакого желания снять со стены тот ковёр или выбросить стол. Так и Гук, нет никакого желания гнать его или не впускать. Привык. После своего признания, Чонгук стал ещё более раскрепощённым в отношении брата. Немного ворует чужой пустоты, немного кажется большим в значении. Немного. И совсем не немного в отношении личного пространства. Гук касается бледных рук Юнги, бесстыдно проводит по ним и вздыхает о холоде. Для него это нормально, ничего такого. И для Юнги почти так же, только тот не любит лишних прикосновений. Но рук Чона не сбрасывает, просто не обращает на них внимания. Просто наблюдает. Гук иногда кладёт голову на плечо Юнги. «Ещё совсем ребенок», — думает в такие моменты Мин. Чон выдыхает тёплого воздуха, сжимая чужую ладонь в своих. «Такое еще дитя», — продолжает думать Шуга. Холодные руки не получается согреть. «Наверное, потому что никому не согреть его сердца», — думает Гук. «Никому туда не попасть», — растирая бледную конечность, размышляет Чон. Чонгук рассказывает Юнги о каком-то Тэхене. Рассказывает о том, как познакомились, о том, как тот подобрал его на своей старой машине, совсем обкуренного. Как помог перевязать руку и о том, как что-то в тот момент щёлкнуло. — Как в фильмах, знаешь, — добавляет в ту часть рассказа Гук. Как в фильмах. Юнги, вроде как, даже интересно. Слушать — его лучшая черта. Тем более теперь, когда между ними нет, как таковой, недосказанности и можно рассказывать обо всём. Чон практически ничего и не скрывает. И так хорошо, что пусть и такой неразговорчивый, и пусть, вроде как, похуист. У него есть Мин. Тот, кому можно рассказывать о многом, не получая взамен осуждения и криков. Однажды Чонгук не приходит как обычно под вечер. Не приходит и на утро, чтобы отоспаться на полу у старого дивана. Не является, чтобы рассказать о своём инопланетянине и размазать по столу кофейные грёзы. «Как в фильмах, знаешь», — звучит в голове Юнги его голос. Как в фильмах. Шуга неожиданно встречается с новым понятием, тем, что означает «беспокоиться за кого-то». И это приводит его в незнакомое ранее смятение. Мин теперь понимает, что, кажется, немного страшно, когда Гук не отвечает на звонки. Немного не по себе, когда на том конце ему говорят, что телефон вызываемого абонента отключён. Ряд домино больше не строится. Почему-то разваливается уже на третьей же костяшке. Чонгук появляется в конце недели. Как всегда ободранный, с какими-то потрёпанными цветочками в руках. Но главное — живой и практически невредимый. Если не считать, что под чем-то. Но то не алкоголь, а, кажется, какая-то новая травка.  — А я тебе цветочки принёс, — заявляет Чон с порога, словно явился к жене после командировки.  — Пошёл нахуй со своими цветочками, — говорит ему Юнги, всё также беззлобно. Помогает чуть не врезавшемуся в косяк Чону пройти внутрь и сваливает того на диван. Немного причмокивая, Чонгук отрубается в мгновенье. А Юнги в этот момент ощущает себя какой-то нянькой. Мамашей неконтролируемого подростка. И даже фыркает от подобных сравнений в собственной голове. Затем подбирает цветы, выпавшие с рук Чона еще в коридоре, и почему-то не выбрасывает, а ставит их в вазу. Шуга знает, откуда Чон их достал, они ему знакомы. Сорвал с клумбы у дома. «Малолетний идиот», — думает Юнги и ложится на матрас на полу. На следующий день Чонгука тошнит. Никак отравился. Он что-то мычит, обнимаясь с унитазом и просит прощение за отсутствие. — Телефон украли, когда на другом конце города куражил. Пока искал -околачивался у Тэхена, а номера твоего не запомнил, — сообщает Гук. Юнги и не требует объяснений, в конце-то концов, он ему не мамочка и не папочка, и вообще непонятно кто. Сводный братец - чуть знакомый. Но, тем не менее, да, Юнги к нему привык и когда тот пропал, он беспокоился. Всё дело в этом. «Как в фильмах», — приводят пример собственные мысли. Да, как в фильмах. Домино, снова тянет за собой хвост идеального ряда. Гук вновь сидит рядом с Юнги. Говорит, что знает несколько игр в эти костяшки и хочет научить им Шугу. Занять их общее время интересной игрой. Но Мин отказывается. Он не намерен играть с ним в игры, не намерен изменять себе. Не намерен что-то менять. Нет, совсем не как в фильмах. И не будет таковым. Его жизнь, или что это там, такой не будет. Потому что его существование - это та пустая страница в конце книги, и пусть таковой и остается. И, наверное, поэтому он смывает те цветочки, притащенные Гуком, в унитаз. Но по-прежнему не выгоняет приходящего под вечер или ранним утром Чонгука. Шуга просыпается глубокой ночью и сидит на старом диване, тупо глядя в пол. Пытаясь заткнуть крик, царапающий треснувшие ребра. Этот странный, непонятный и самому себе крик. Затем он встаёт, сдирает со стены ковёр, кашляет от пыли, выкидывает его на балкон. Проходит в комнату, рассыпает на полу домино и снова садится на диван. Точки костяшек, валяющихся то там, то здесь на полу, отчего-то немного плывут. Юнги ложится обратно, отворачивается к теперь такой же пустой стене и засыпает. С утра пораньше заявляется Гук. Не выпуская изо рта сигареты, он собирает по полу костяшки домино, кладёт их в старую коробку и отряхивает ковёр, валяющийся на балконе. Юнги сидит и смотрит. Не понимает, зачем. Тому что, делать больше ничего? Впрочем, ну да, а что ему ещё делать то? Странно, но в вазе на подоконнике Юнги снова замечает цветы. Ландыши, кажется. И откуда, только, надыбал? Шуга не спрашивает. Ему пора на работу, точнее, на подработку. В этот раз Шуга жалеет, что оставил Гука в своей квартире одного. Жалеет, что впустил. И вообще, катился бы он нахер, и какого черта он о нём тогда беспокоился? Юнги стоит в коридоре и злобно рассматривает деревья, нарисованные знакомой рукой, рассматривает кривое небо, выведенное поверх убогих цветочков. Проходит в комнату и хочет удавиться, потому что там ещё хуже. Со стен выпрыгивают дельфины, а с бабочек стекает краска. И всё это поверх тех же старых обоев. И Юнги не знает, от чего ему хочется убиться больше, от этой разрисованной ахинеи в общем, или от того, что те бабочки с выцветающими крыльями напоминают ему его самого. На тот момент — это хорошо, что Чона не оказывается дома, потому что Шуге хочется избить сорванца за проделанный труд. Хочется выбить сигарету у того из зубов и оставить ожог на руке, на память, чтобы запомнил и не хотелось вновь выкинуть чего-то подобного. Тогда хочется, до скрежета зубов хочется, но на утро та злость улетучивается, как запах краски из хорошо проветриваемого помещения, и становится, как обычно, плевать. И, кажется, те дельфины ему уже даже нравятся, а на бабочек лучше просто не смотреть. Юнги берет с полки домино и снова начинает строить ряд. Вот только вместо стандартных двадцати восьми костяшек там теперь двадцать семь. Одной не хватает. Шуга ищет эту не хватающую плитку по всей жилплощади, но не находит. Ряд из двадцати семи так и стоит цельным, неоконченным. И нет желания рушить его таковым. Чон приходит на следующее утро, смотрит на неразрушенный ряд и на недовольно глядящего на него Шугу, протягивает ему новую зажигалку и тушит свою недокуренную сигарету.  — Это тебе, извини. Я думал, так станет лучше, — имея в виду разрисованные обои, виновато напоминает Чонгук.  — Я, знаешь ли, не курю, — цедит Шуга, рассматривая предмет в чужой руке.  — Как сувенир, — ничего более не добавляя, отвечает Гук и вкладывает зажигалку в чужую ладонь, сжимая ее там.  — Лучше бы обои новые купил, — отвечает Шуга, но зажигалку не отдаёт. Как говорится, дарёному коню в зубы не смотрят. Или как там? Шуга не любит кофе, а тот, предыдущий, покупал на крайний случай. Если взбодриться поутру, однажды, будет совсем никак не получаться. Зачем же покупал его теперь — непонятно. Для творчества младшего, что ли? Нет. Просто так. Чтобы было. Хотя, кажется, с Гуком, это «чтобы было», понятие совсем недолгое. И пусть. Юнги всего лишь переводная картинка, он сам себя в этом убеждает. Постоянно. Нет, он точно это знает. Мин не умеет любить. И не хочет. Он выцветающая на стенах бабочка со стекающей с крыльев краской. Да, это точно он. Наверное, младший не зря нарисовал её так точно. Видимо, Гук тоже это знает. Знает, что Мин камень и ничего не желает менять. Он потерянная двадцать восьмая костяшка домино. Юнги уверен, Чонгук отлично это понимает. И потому больше не старается согреть холодных рук. «И хорошо», — думает Мин. Он ведь не любит, когда лезут в его личное пространство. Так что да, это хорошо. Чонгук ещё совсем мальчишка. Немного запутавшийся и любящий подраться с кем ни попадя. Малец, блещущий непризнанными талантами. Он рано повзрослевший ребёнок, бегущий в дыму. Любитель рассказывать истории. Мальчишка, прячущий двадцать восьмую плитку домино в своём кармане. Чонгук не приходит домой, он кочует то у Тэхена, такого странного лучшего друга, то у Юнги, такого одинокого, не желающего более впускать кого-либо в свой мир, человека. Чонгук сжимает плитку домино в кармане и сообщает Юнги о том, что уезжает с Тэхеном в путешествие автостопом, что бросает курить. И, кажется, получает от того вполне ожидаемую реакцию.  — Хорошо, иди. Счастливого пути, — не поднимая взгляда. В стиле Юнги.  — Я привезу тебе новое домино. И буду писать, не думай, что так просто отстану, — добавляет, улыбаясь, Чон. Юнги кивает. Он смотрит на ряд домино. Дверь закрывается с той стороны, а Шуга собирает домино в коробку и убирает его обратно на полку. Всё равно одной не хватает. Чон как и обещал, пишет. А Юнги читает его сообщения. Отвечает односложно, часто просто смайлами вместо слов. Как хорошо, что они есть и под ними можно замаскировать столько несказанных слов и эмоций. Юнги чиркает по зажигалке, он почему-то начинает курить. Возвращает ковёр на стену и прожигает в нем дыры. Он теперь тоже беспощадно тратит кофе, размазывает его по побитой стеклянной поверхности и замечает, что, в отличие от Гука, коричневое небо у него получается лучше. Он подрисовывает кофейными красками крылья выцветающей на стене бабочке и забывает про своё домино. Чон пишет, что купил ему новый набор чёрно-белых костяшек и скоро вернётся. А Юнги вырубает телефон и больше не отвечает. Он жжёт ковер и не желает признавать, что способен любить что-то, кроме пустоты. Он же не может… Не может любить что-то, кроме столько лет живущей с ним бок о бок пустоты. Или может? *** Чонгук не получает больше ответа.  — Так, когда же ты расскажешь ему и об этом тоже? — спрашивает Тэхен, стоящий за спиной.  — О чём? — не отрывая глаз с телефона и прекрасно понимая, о чём, пытается увильнуть от ответа Чон.  — Об этом, — перед глазами Гука появляется та самая двадцать восьмая костяшка домино, — когда расскажешь ему об её значении? — и совсем тихо, — Когда перестанешь бежать? Тэхен часто кажется таким глупым. Таким дураком. Но вдруг становится вот таким; всё видящим, замечающим, знающим. Он зачастую говорит на инопланетном, но когда заговорит на понятном человеческом — ошеломляет. Бьет словами куда надо, ломает тонко выстроенные домино в голове Чонгука. И Чон смотрит ошарашено, и в уверенности, что посмотрит на него так ещё не раз. Тэхену не важно, как на него смотрят другие, наверное, поэтому он и является лучшим другом Чонгука. И по умолчанию, чем-то большим. Тем, кто всё на самом деле понимает, кажется идиотом, но при этом метко подводит к истине. *** «Я скучаю, хён. Так скучаю по тебе» — двадцать семь сообщений с одним и тем же текстом на телефоне Юнги. Но следующее, двадцать восьмое, он намерен сказать ему лично.