Brother

      — Смотри, — длинный аккуратный палец указал куда-то в небо, полное кучевых облаков, — вот это похоже на злого дракона с заячьими ушками.       Стоял тёплый летний денёк, по голубому бескрайнему небу медленно плыли облака, а мы лежали под раскидистым дубом. Тень от его ветвей позволяла нам спокойно смотреть в небо, не щуря глаза от яркого, ослепительного солнца, которое всегда приветливо грело всех своими тёплыми летними лучами.       Пальцы моей левой и его правой руки были сплетены в замок, от чего во всём теле разливалась приятная слабость. Я тайком разглядывал профиль своего брата, иногда непозволительно долго задерживая взгляд на его пронзительных и добрых глазах цвета янтаря. Я медленно скользил взглядом вниз к его аккуратному, чуть вздёрнутому носу, губам, растянутым в счастливой улыбке, шее, где при каждом глотке двигался острый кадык, выпирающим ключицам, которые были прекрасно видны из-под домашней белой майки.       — Эй, ты меня не слышишь, — возмутился он. Мне пришлось отвлечься от своих мыслей, где я так безгранично боготворил своего брата, обнимал его и просто наслаждался его теплом. Я поднял свой взгляд на просторное небо, а точнее на облако, которое было похоже на «дракона с заячьими ушками».       — А, по-моему, это просто заяц, — облака медленно плыли и так же медленно меняли свою форму и, быть может, это и вправду был чудный дракон, но он успел преобразиться в зайца, пока я разглядывал брата…       — Майки, ну так не интересно! Ты же обещал! — на меня посыпался шквал, пусть и притворных, но возмущений.       — Да-да, — я улыбнулся, вновь сжимая его руку. Как же хорошо, что у меня есть такой замечательный брат. Я всегда могу положиться на него, доверить свои самые сокровенные тайны и попросить совета. Мы всегда были близки, с самого моего рождения я ощущаю нашу связь, как братьев, как друзей, как…       — Майки! Вот на что похоже это облако? — вновь этот голос выталкивает меня из раздумий, как бревно всплывает из-под воды. Я даже, кажется, услышал у себя в подсознании глухое «бульк». Безумие… Я смотрю на руку брата, которой он указывает ввысь, давая мне более точные сведения о расположении определенного «пучка ваты» на небе. Устремив взгляд туда, я заметил огромное белое пушистое облако, смутно напоминавшее мне одного человека.       — Мне кажется, это голова Рэя, — и тут же слышу заливистый смех. Он ласкает мои уши лучше всякой музыки, я даже могу поклясться, что влюбился в этот смех, впрочем, как и в его обладателя. Немного с хрипотцой, звонкий, приятный, добрый смех, которым могу наслаждаться только я. На публике, в обществе, брат смеётся совсем не так. Там его смех безумный, громкий, крышесносный. Сейчас он мелодичный, успокаивающий, отправляющий куда-то в нирвану.       — Ты серьёзно? — он продолжал хихикать, зарывшись свободной рукой в свои вечно лохматые и густые чёрные волосы.       — Ну да. Смотри, это — голова, — я указал пальцем на облако, в воздухе описывая овал, — а это — его кудри, — кручу пальцем, изображая спиральки волос нашего общего друга, но тут же вновь обращаю свой взгляд на брата, теперь на его волосы. С виду они кажутся жёсткими и непослушными, но на самом деле они будто шёлк. Мне всегда доставляло удовольствие расчёсывать их по утрам. Сейчас летние каникулы, и брат всё чаще будит меня в самую рань, прося расчесать их. И я, сонный, словно «совёнок», как любит брат меня дразнить, сажусь на кровать, тру глаза, принимаю из его рук расчёску и начинаю аккуратно проводить по этим чёрным вихрам. Свои же волосы я редко расчёсывал на каникулах. Я совершенно не слежу за ними, в отличие от брата. Я перестаю выпрямлять волосы, от чего они на концах завиваются, а чёлку приходится закалывать. После того, как я закончу с расчёсыванием волос брата, он просит меня обнять его.       Странная традиция — каждый раз обниматься по утрам. Она у нас с самого детства. На утро, когда мне исполнилось шесть, брат разбудил меня и просто обнял, а на следующий день была моя очередь будить его и обнимать, а дальше, скорее всего, это вошло в привычку, и мы теперь просто не можем отучиться, в прочем, это и не обязательно. Я уже так привык каждое утро утыкаться носом в плечо брата, втягивая такой родной аромат кофе и блинчиков, что, наверное, не переживу без очередной утренней «дозы» объятий.       Блинчики… Когда я сижу за столом и завтракаю этими самыми блинчиками не один, а с братом, то они становятся вдвойне вкуснее, а ещё божественнее, если их готовит он сам. Я даже часто помогал ему с готовкой, хотя через пару минут, обиженный, весь в муке, сидел без дела, из-за того, что «только отвлекаю своей милой мордашкой». Я наслаждался обществом брата, и был готов променять всё что угодно на вечность рядом с ним…       Оно как-то само всё получилось. Наверное, нельзя братьям так много лет обниматься по утрам. Просто однажды я мазнул губами по его плечу, а он в ответ осторожно сжал мои волосы, поваливая обратно на кровать. Раньше такого не было, мы обнимались лишь сидя. А в тот раз мы ещё и целовались. Без языка, без всей той грязи и страсти, одни губы и тихие смешки. Брат обнимал меня за талию и нежно проводил губами по моему лицу куда ни попадя. А я просто таял в этих объятьях, грелся в лучах своего собственного солнца, целовал в ответ и улыбался, изредка сжимая его расчёсанные волосы, вновь их спутывая. Но, по закону подлости, наша бабушка решила позвать нас завтракать, зайдя в комнату. Готов поклясться, что брат почувствовал моё учащённое сердцебиение и испуг так же, как и я почувствовал его напряженные руки на своей талии. Но Елена просто улыбнулась и вышла, напоследок в шутку пригрозив нам пальцем. Воистину прекрасная женщина!       После того момента, уже дома, в городе, мы часто сидели ночью на подоконнике у одного из нас в комнате. На наши плечи был накинут плед, в руках по кружке горящего шоколада, а за окном проливной дождь и фонари, освещавшие ночную улицу. Мы целовали друг друга в щёки, щекотали друг другу пятки и обнимались. Теперь уже постоянно, не только по утрам.       Брат не забыл своей странной традиции будить меня и просить расчесать ему волосы. Только теперь он тайком прокрадывался в мою комнату, на цыпочках подходил к кровати и нежно касался моих губ своими. Я беззаботно улыбался и приоткрывал глаза, нарушая нашу традицию: в начале — обнимая, и лишь потом, принимая из его рук расчёску, которую брат прятал у себя под пижамной футболкой, я, наконец, позволил ему поухаживать за своей шевелюрой. Сонные, довольные и растрепанные мы сидели на кровати, наблюдая за первыми лучами солнца, пробивавшимися через лёгкие занавески.       Но однажды утром он не пришёл… Мама сказала, что он ушёл ещё рано утром, за ним зашла какая-то весёлая и милая девчонка. Я, не испытывавший ещё этого странного чувства — «ревность», испугался своих злых эмоций. В груди что-то клокотало, а руки тряслись. Я хотел ему позвонить, но, услышав первый гудок в трубке, сбросил. Целый день я сидел у себя в комнате на полу и раскачивался из стороны в сторону. Это было ужасно! Ночью, когда брат вернулся, я решил промолчать. Но он зашёл ко мне и я, увидев его виноватую улыбку и услышав «Майки, это всего лишь одноклассница, у нас нет ничего общего», сдался. Я кинулся к нему и начал колотить по его груди кулаками. Не сильно, мне не хотелось причинить ему боль. Я хотел начать проклинать его, говорить обидные слова, но замер, только открыв рот. Брат провёл подушечкой большого пальца по моим щекам, утирая слёзы. (Я и не заметил, как начал плакать. А может быть, я плакал целый день?) Тогда я шмыгнул носом, сжал ворот его рубашки и крепко поцеловал брата. Впервые я почувствовал себя собственником. В эту ночь я не отпускал его, я не хотел, чтобы он уходил, я хотел лишь его объятий и поцелуев. Больше таких вспышек недосказанности и ревности не возникало.       В школе, на переменах, мы сбегали в туалет и в спешке целовались, шепча всякие нежности. Объятья и поцелуи стали нашим наркотиком. Прошло достаточно времени с того момента у бабушки в деревне, как я стал смелее, и мы перешли на «новую ступень» отношений. Брат был нежен и аккуратен со мной, он позаботился обо всём. Мы остались одни дома, в тишине, в темноте, вдвоём, принадлежавшие лишь друг другу. И я вновь наслаждался невероятным запахом кофе и блинчиков.       И я безгранично счастлив, что у меня такой замечательный брат.       Закидываю руку за голову и прикрываю глаза, вновь прокручивая все памятные моменты у себя в голове. Помню, на дворе стоял декабрь, мы веселились, как дети, кидая снежки друг в друга, а я забыл перчатки. Наша собака, Рич, тогда повалила меня в снег, и я просто утонул в этом белом ледяном сугробе. Брат быстро вытащил меня из него и, сняв свои перчатки, взял мои ладони в свои. Они у него были тёплые и мягкие, он поднёс мои окоченелые конечности к губам и начал дышать на них. Тогда я чувствовал, как по моему телу пробегают стаи мурашек, а ноги подкашиваются. Рич бегал вокруг, весело лая и виляя хвостом…       — Майкос, ты опять меня не слушаешь! Что же творится у тебя в голове? Неужели какая девчонка? — он сильно сжал мою руку, давая понять, что последний вариант неприемлем.       Я, улыбаясь, отрицательно покачал головой. Ещё чего, не нужны мне никакие девчонки.       У меня есть брат, объятья и расчёска, а большего и не нужно.