Шоколадная конфета с ореховой начинкой

      Ночное небо всегда было для меня удивительной вещью. Когда тихой ночью мне удаётся незаметно пробраться на крышу, я всегда ложусь на спину и смотрю туда, в бесконечность, не фокусируясь ни на звёздах, ни на луне. Если смотреть на звёзды именно так, как я обычно смотрю, мне начинает казаться, будто наш Млечный Путь и Вселенная вообще — это что-то отдельное, существующее, но не связанное с нашим миром. Вот наша Земля — орех в шоколадной конфете. А вселенную можно отделить от этого ореха пальцем, вот так — раз! И нет больше конфеты. Есть шоколад и орех. Вселенная и Земля.       Конечно, это бред. Я о своих дурацких мыслях никому и не рассказываю.       — Да ну! Я думал, ты лунатишь, — сказал Рэй, внезапно появившийся у меня за спиной. Я ничего ему не ответил. Сегодняшнее небо кажется мне особенно красивым. Какие тут разговоры!       — Алло, Фрэнк, приём! — бесполезно. Я слышу его голос, но он доносится до меня как будто из-под воды. Рэй прилёг рядом. — Я спал, но проснулся от того, что твоя кровать невыносимо скрипела этими самыми… — он замолк. — Пружинами, во!       — Так, — сказал я. Не знаю, что я этим хотел выразить, мне просто захотелось сказать «так».       — Открываю глаз, вижу, ты куда-то намылился. Ну, я подумал, может, тебе в туалет приспичило или ещё куда. Лежу, думаю, войдёшь ты, а я на тебя прыгну и напугаю, но тебя не было пять минут, десять… В общем, ты сам меня напугал! Но ты, как я вижу, жив-здоров.       — Слушай… — просил я, хотя сам его не слушал. — А вот не казалось ли тебе когда-нибудь, что наша Земля — орех в шоколадной конфете, а Вселенная — шоколад, и их можно друг от друга отделить?       Я посмотрел на Рэя. Рэй посмотрел на меня. Его сбившиеся, чуть влажные кудряшки «рассыпались» вокруг его лица, и я подумал, что это очень мило. Нет разве?       — Ты дурак что ли? — спросил он, сохраняя невозмутимое выражение лица.— Это всё от недосыпа, брат. Тебе что, не хочется спать? Мне вот хочется! Больше не приду к тебе на ночёвку, — он приподнялся на локтях и стал недовольно потирать переносицу. Рэй собрался уходить.       Но ведь не может же он не понять, что именно я сказать хотел! Знаю, я плохой рассказчик, но разве вам не всё понятно?       Рэй с детства был смышлёный, в отличие от меня. Я вечно попадал во всякие передряги со старшими ребятами, потому что всегда вёл себя, как полный оболтус, никогда не чувствовал грани и был что называется «без тормозов». Рэй же вечно ходил за мной по пятам. Нет, вы не думайте, не так, как некоторые ходят — привяжутся хвостом и будут мешаться у тебя под ногами! Мне нравилось, что он за мной присматривает. И ему нравилось обо мне заботиться. Бывало, разобьёт мне нос какой-нибудь Льюис из восьмого, а я сижу на лавочке, держусь за нос и реву. Рэй вообще реветь не любил и особенно не любил, когда ревёт кто-то рядом. Он ворчал всегда: «Ну-у, распустили тут сопли свои, аж слякотно стало!»       Но мне он такого никогда не говорил. «Фрэнк… А, Фрэнк? Глянь на меня!» — скажет. А я пальцы чуть разомкну и смотрю на него сквозь них, жду. Я-то знал, зачем он просит на него глянуть, но всё равно каждый раз откликался. Рэй взъерошит себе кудри (особенно классно получалось, когда на нём был свитер: волосы электризуются!), шутливо нахмурится и выдаст: «Я, король одуванчиков, вижу, что моего подданного обидели, и теперь он мажет меня своими слюнями!» «Неправда!» — кричу я. «Кто обидел? Разберёмся», — эти слова он произносил как-то особенно серьёзно, по-взрослому. Меня иногда пугала эта взрослость. «Льюис, ну, из восьмого…» — говорю я, отводя взгляд. Мне было немного стыдно жаловаться. «Льюис, Льюис… Такими именами в стране одуванчиков называют только полных дураков. Разберёмся, разберёмся», — хотя Рэй каждый раз обещал разобраться с этим поганым Льюисом, он никогда этого не делал, потому что не любил ни драк, ни ссор. Но мне всё равно уже не хотелось с ним разбираться: главное — Рэй со мной заодно!       Сейчас Рэй преспокойно лежит со мной на крыше и смотрит на ночное небо. Он так и не ушёл почему-то, хотя и хотел.       А вот мне больше не хотелось ни на что смотреть. Был бы я тут один, я бы вам рассказал, какое небо было красивое, но ведь вы и сами знаете, что ночное небо — лучшая работа Вселенной. Я всё равно не смогу его описать (вы помните, я плохой рассказчик), да и никто не сможет. Разве дано какому-нибудь жалкому человечку описать такое огромное, необъятное небо?       — Фрэнк, — заговорил вдруг Рэй. — Помнишь Уэев?       — Как не помнить, — я пожал плечами. — Майки с его утюжком. Его зовёшь гулять, а он сидит, волосы выпрямляет. Вот ты выпрямляешь волосы?       Рэй с минуту смотрел на меня, как на идиота, затем отвернулся и стал улыбаться, глядя на звёзды. О, как классно он сейчас улыбался! Наверное, стоит задавать ему идиотские вопросы почаще.       — Ведь они братья, — сказал Рэй.       — И что?       — Да отношения у них какие-то… Не братские, — Рэй, не отрывая глаз от неба, сощурился.       Мы помолчали. Я не знал, что ему ответить, да и нужно ли что-нибудь отвечать. Джерард и Майки действительно не особо были похожи на братьев, было между ними что-то ещё. Но мне-то какое дело? А вам и подавно!       — А у нас? — спросил я.       — Чего у нас?       — Ну… У нас отношения какие? — я снова стал разглядывать волосы Рэя. Кому вообще в голову пришло сделать ему такие замечательные волосы? Этот кто-то — точно злодей! От них не оторваться.       Или, может быть, я один такой: лежу под прекрасным ночным небом, оно такое необъятное, большое и всё прочее, а мне ничего не надо, только волосы Рэя подавай. И самого Рэя…       — Наши отношения, — вздохнул он. — Отношения…       Он не договорил, потому что уснул. Я стал пихать его в бок. Он лениво приоткрыл глаза и снова уставился в небо. Сколько можно смотреть на это дурацкое небо? Я понимаю, оно большое, необъятное, кажется мне отдельным и шоколадным, но, чёрт побери, разве только это сейчас важно?!       — Ты не договори-и-ил! — я стал тыкать в Рэя пальцами. Я знал, что его раздражает, когда я растягиваю слова и когда я тыкаю в него пальцами. Мне не очень нравится его раздражать, но если он засыпает, разговаривая со мной, что же ещё мне делать?       Рэй резко повернулся ко мне, схватил мои руки и, скорчив устрашающую рожу, стал неотрывно смотреть мне в глаза, даже не моргая. В конце концов он сдулся и моргнул. Слабак!       Вдруг он снова улыбнулся. Просто улыбнулся, но смотреть мне в глаза и держать меня за руки не перестал. Странный он какой-то. Наверное, не надо было его будить.       — Наши отношения, Фрэнк… — начал он.       — Ага-а-а, — я опять нарочно тянул гласные.       — Наши отношения тоже не братские.       — А каки-и-и-е-е? — если уж я себе что-нибудь надумал, например, тянуть гласные, держите меня семеро.       — Ну, — он приподнял брови и закатил глаза. — Тебе нужно, чтобы я это как-нибудь назвал?       — Можешь не называ-а-ать, — сказал я. — Но я же как-то понять до-о-олжен, — он начинал бесить меня, поэтому я твёрдо решил бесить его. Что он там хочет назвать?       Рэй улыбнулся ещё шире. Да он же прикалывается надо мной!       Вдруг он подвинулся чуть ближе и, убрав прядь волос с моего лица, прильнул к моим губам. А-а! Его эти губы! Они же такие толстючие и смешные. Но сейчас мне было вовсе не смешно. Мне было как-то беспокойно, но в то же время очень хорошо.       — Ну что, — сказал Рэй, прервав поцелуй. — Как мы это назовём?       — Э-э, — растерянно протянул я. Мне стало как-то холодно и вообще неприятно, когда он отодвинулся от меня. — Ну, может быть, мы нравимся друг другу? Или… Любим друг друга? Может быть, это всё ещё дружба?       Он как-то странно рассмеялся. Вообще-то нисколечки не странно, но мне, например, было непонятно, чего он смеется, когда решаются такие важные вопросы!       — Ты всегда, Фрэнк, всегда цеплялся к какой-нибудь ерунде и носился с ней, как курица с цыплятами. Хоть как ты это не назови, я всё равно тебя люблю.       Мне показалось, будто что-то рухнуло. Может быть, эта чёртова крыша, или то отдельное шоколадное небо, может быть, всё рухнуло, всё разбилось, рассыпалось, но как я мог думать об этом теперь? Как могу я думать о чём-либо вообще, если Рэй может сказать такие слова, которые заставляют моё сердце трепетать от счастья, мою кожу чувствовать тепло, хотя я лежу на холодной крыше, а меня самого заставляет ни о чём кроме этих слов не думать? Я запутался!       — Рэй! — почему-то шёпотом сказал я. — Ты точно любишь меня? Ты не спутал? Ты, может, меня просто уважаешь?       — Бру-хру-кру, — ответил он. Рэй снова уснул.       Я перевернулся на спину и стал рассматривать моё любимое небо. Сколько бы я ни смотрел, я не мог снова думать о шоколадной конфете с ореховой начинкой. Я просто улыбался темноте, звёздам, луне, самому себе и думал о Рэе.       Вряд ли он что-то спутал. Он всегда был смышлёный. Не то что я.       Я бы мог рассказать вам ещё что-нибудь про моё бешено стучавшее сердце, или про шумевшую в ушах кровь, или про приятное тепло в груди, или про желание прижаться к Рэю и тоже заснуть, но разве вам не всё понятно?