И сейте доброе слово

В этот январский день тысяча восемьсот семьдесят первого года Гавр казался очень печальным и серым. Осада Парижа привела в город поток беженцев, спасающихся от войны и прусской артиллерии. Гостиницы, комнаты внаем были переполнены измученными, разорившимися, несчастными людьми. Одни проводили дни в порту, наблюдая, как уходят и приходят корабли, чтобы забыть о своей печальной участи. Другие шли туда, чтобы немного заработать, помогая разгружать рыболовные сети. Этим утром между рыбаками, разбирающими на набережной улов, шел, опираясь на трость, мужчина в длинном шерстяном пальто. Его целью было пришвартованное в самом конце причала сторожевое судно с небольшой пушкой, носившее красивое имя «Сен-Мишель». Мужчина преодолел сходни и пересек палубу, направляясь к кают-компании, через окна которой просачивался свет керосиновой лампы. «Так примитивно, — подумал утренний гость. — И рискованно, если вдруг керосин вытечет…» На двойной стук дверь открыл хозяин судна и, едва посетитель преступил порог, тут же ее захлопнул. — Месье Верн, благодарю, что приняли меня в столь ранний час. Пьер Аронакс. — Приятно познакомиться, профессор. Присаживайтесь, — Жюль Верн указал на стул рядом с письменным столом. Мужчины уселись по бокам стола, и писатель склонился к гостю с озадаченным видом: — Должен признаться, профессор, я весьма удивлен видеть вас здесь. Вы преподаете в Колле́ж де Франс, я же касаюсь науки как любитель, находя в ней иллюстрации для моих романов. — Что ж, любитель вы очень точный, — заметил Аронакс с улыбкой. — Но, по правде говоря, меня скорее интересует большая популярность ваших книг. Верн, приподняв брови, огладил бороду. — Итак… Расскажите мне все, что хотели. Предвидя, что рассказ будет долгим, писатель приготовил графин воды и два стакана и устроился поудобнее. — В конце ноября тысяча восемьсот шестьдесят восьмого мне пришлось уехать из Сан-Франциско в Сайгон в научную командировку. Как и многие пассажиры, я застрял на месте по вине морских перевозок. Затем, благодаря людской болтливости и журналистской несдержанности, американское правительство было предупреждено о моем присутствии, и мне предложили присоединиться к готовящейся экспедиции. Я любознательный человек, и можете себе представить, как меня интересовало это морское чудовище. Разумеется, я принял их предложение. — И что тогда? — жадно спросил Верн. — О судьбе экспедиции не было официальных сообщений, кроме одного — что вы и еще двое пропали без вести. Аронакс пожал плечами: — Думаю, по возвращении в Сан-Франциско Фарагуту предложили молчать, снова запустив сказку о чудовище. Любая другая гипотеза вызвала бы слишком много вопросов. Верн наклонился вперед: — Что вы имеете в виду? — Это не было чудовище, — сухо ответил профессор. — По крайней мере, не в том смысле, в каком это слово используют писаки. *** Разговор продолжился и после полудня. Обед и ужин были забыты, к большому удивлению двух матросов «Сен-Мишеля», прекрасно знавших завидный аппетит своего командира. Перед ужином Верн вышел из кабинета и попросил принести четыре блюда из их любимого трактира. Писатель, казалось, был сам не свой: бледный, с немного смущенным взглядом. Не сказав ни слова, матросы поспешили в рыбный ресторанчик в нескольких метрах от пристани. Верн забрал порции для себя и гостя и тут же вновь запер дверь, возвращаясь к беседе. *** Писатель и профессор в молчании поели, затем, как только тарелки опустели, Верн повернулся к гостю, хмуря брови: — Ваш рассказ столь же увлекателен, сколь и ужасен, — проговорил он, переплетая пальцы. — Но… что именно я могу для вас сделать? — Напишите об этом, — ответил профессор. — Мне строго запретили говорить, но многое можно пропустить под прикрытием фантастики. — Вы хотите, чтобы я описал ваше прошлогоднее путешествие, выдав его за чистый вымысел? — поперхнулся Верн. — Не будет ли это… неуважительно по отношению к тем несчастным, которые погибли? Аронакс покачал головой: — Я так не думаю. Если я ничего не сделаю, их забудут, и все их усилия окажутся напрасными. Писатель надолго задумался, нервно теребя бороду. Внимательно выслушав профессора, он понимал, что подобная публикация могла навлечь на него некоторые неприятности с властями, но с другой стороны… Такое подводное приключение без сомнений удовлетворило бы интерес читателей к научным загадкам. Прежде чем кто-то сможет вмешаться, история будет перед глазами у тысяч людей, детей и взрослых. И Верн, что бы там ни говорили, любил истории, которые заканчиваются почти хорошо. Он прекратил дергать себя за бороду и заявил: — Я возьмусь за работу, профессор. Оставьте мне те записи, с которыми сможете расстаться, и я сочиню вам то, что никто не забудет Аронакс впервые с начала беседы улыбнулся: — Прекрасно, месье Верн. Я целиком доверяю вашему таланту. Мужчины пожали друг другу руки, профессор взял пальто и трость и медленно пошел вдоль набережной. *** Роман Верна вышел на следующий год, к великой радости Жорж Санд, давно мечтавшей, чтобы ее друг написал о морских приключениях, и читателей, которых увлекло это подводное кругосветное путешествие. Между тем, не все оказались в восторге от подобной «фантастики». Первым выразил недовольство Консель, который совсем не был рад встретить в книге себя, да еще и под настоящим именем. — Полно, тебе нет причин жаловаться на твой портрет, — мягко проговорил профессор, когда слуга забарабанил в дверь. — Скорее уж я прослыву простофилей. — Вы словно нарочно не видите проблемы, — горячился Консель. — Все, кого волнует тайна этой машины, прибегут за ответами к нам! — В данном случае, лучшим будет отвечать, как мое литературное воплощение: «Я понятия не имею, где находится „Наутилус“ и жив ли до сих пор его экипаж. Что касается способа приведения его в движение, представления об этом у меня в лучшем случае… схематические». Глаза Конселя, и так слишком круглые от природы, стали еще больше: — Но ведь… Вам же прекрасно известно, что все они… Профессор поднялся на ноги. — Да, мне это известно. Но, так как флот врага был потоплен, это неизвестно ему. И мне доставляет удовольствие думать, что подобное неведение лишает его сна. Консель посмотрел на него так, словно видел впервые. — Кто говорил о неуместной преданности в вашем сюжете? — пробормотал он. — Она изменила предмет, но все также неуместна. — Я позволю себе не расслышать последнее утверждение, — возразил профессор. После этого спора отношения между ними стали натянутыми, они старались работать по отдельности, желательно в помещениях Музея, максимально удаленных друг от друга. Как-то Аронакс получил письмо от промышленного концерна, который, как он узнал по возвращении во Францию, владел проклятой горнодобывающей колонией, где каторжники до сих пор добывали сырье для пороха. Может быть, так продолжится еще долго, однако, если один ученый достигнет своих целей… Пробежав глазами письмо, он бросил его в огонь. Он был намерен закончить работу, не важно, сколько ему предлагали, чтобы забыть. *** Прошло два года… Профессор получил не тот результат, на который рассчитывал, но, по крайней мере, люди задумались. Было безумием считать, что можно так быстро изменить мир, тем более в одиночку. Но он посеял семена сомнений, которые, как он надеялся, дадут большой урожай. Сейчас он направлялся в новую экспедицию в дебри Южной Америки. На сей раз без Конселя. Роман Верна и Парижская Коммуна их полностью разделили. Облокотившись о перила, Аронакс пристально смотрел на пенные гребешки, бившиеся о корпус судна. Он был уверен, что скоро уже не сможет продолжать работу. Через несколько недель после возвращения в Париж у него проявилась странная болезнь, с каждым днем все сильнее отбиравшая силы. Зрение катастрофически упало, он уже не мог передвигаться без трости. Да и сердце пошаливало. Ни Нед, ни Консель не пострадали. Иногда он спрашивал себя, не виной ли всему посещение машинного отделения «Наутилуса»? Со временем здоровье резко ухудшилось, и ему приходилось тайком принимать все большие дозы морфия, чтобы терпеть боль. До этого дня. Вечерело, в поле зрения на палубе никого не было. На этот раз все будет кончено. Никто не бросится за ним, не придет на помощь — он отлично все рассчитал… И никакая подводная лодка не позволит уцепиться за ее корпус. Бегущие от судна волны манили к себе. Это было почти как возвращение домой… в надежде, что хозяева дома не будут против. Недолго думая, он перелез через перила и прыгнул. Перестук колеса парохода заглушил плеск.