Неправильный выбор

Отцовский гнев сойдет на милость... Лишь осознание вины, Что глубоко в душе томилось, Окрасит снова в черный сны.

***

Я уже довольно стар, жить мне осталось не так много, и я это чувствую. Пришло время для исповеди… Я надеюсь, что этот дневник попадет в руки достойного человека, кем бы он ни был, либо навеки сгинет, скрыв всю правду. На самом деле, сейчас вопросы о жизни и смерти волнуют меня меньше всего. Последнее время я все чаще и чаще думаю, а на сколько я был хорошим отцом? И можно ли меня вообще назвать отцом, повернется ли у кого-нибудь язык — это сказать? Знаете, старость – не радость, но когда есть семья, когда близкие тебе люди заботятся о тебе, то старость скрашивается. Смерть тогда кажется не такой близкой, нежели, когда ты живешь совершенно один. По мне, так я совершил огромнейшую ошибку, так сказать, рубанул с плеча, а этого делать совершенно не стоило. Теперь я жалею, что поступил так, как поступил. Мои сыновья всегда доверяли мне, считали меня мудрым опытным наставником, своим учителем и отцом, а я оказался лишь старым глупцом, который испугался чего-то нового и непонятного ему. Случилось это четыре года назад. Тогда я впервые увидел своих сыновей совсем в другом свете… Эта картина, одна из нескольких, до сих пор стоит у меня перед глазами. Она не отпускает мое сознание даже по прошествии такого количества времени. Как сейчас помню, словно случилось это всего несколько минут назад: я шел из додзё на кухню, чтобы забрать чай, который для меня каждый день заваривал мой старший сын – Леонардо. Подходя к самой кухне, я увидел картину, от которой меня сначала бросило в холодный пот, а после появилось неописуемое чувство отвращения… Чувство отвращения к своим же сыновьям, которых я воспитывал буквально с самых пеленок. Я пытался отогнать все это от себя, чтобы трезво оценить ситуацию. Однако, я не справился и с этой задачей… И все так же стоя за дверным проемом на кухню, я наблюдал за тем, как Леонардо, прижав к стене своего самого младшего брата – Микеланджело, страстно и жадно целовал его. Как бы сильно я ни старался, как бы сильно, всем сердцем, даже просто ради блага сыновей, ни пытался принять этот факт, я не смог тогда этого сделать. Честно говоря – до сих пор не могу… Мои сыновья целовались, не замечая меня, а я также продолжал в немом шоке стоять и смотреть на открывшуюся мне правду. Прекратив поцелуй, мой старший сын хитро посмотрел в глаза Микеланджело. Оба достаточно тяжело дышали, им попросту не хватало воздуха… Немного восстановив дыхание, Леонардо поднял руки своего младшего брата вверх, над его головой, и начал еще один поцелуй, при этом потирая своим коленом между ног Микеланджело*. Последний сладко застонал в ответ на манипуляции своего старшего брата… Я был больше не в силах смотреть на это все; оцепенение сошло, поэтому я развернулся и быстро, тихими шагами, направился в свою комнату для медитаций. Там я тщетно пытался найти ответы на мучавшие меня вопросы. Пытался найти душевное равновесие в медитации, в тренировках, во сне в конце концов. Это все продолжалось в течении полутора недель. Сыновья вели себя, как ни в чем не бывало. Я старался следовать их же примеру, но, увы, внутри, каждый раз при их появлении передо мной, просыпался дикий и необъяснимый гнев. То ли на себя - за то, что не смог воспитать нормальных детей, то ли на самих сыновей - за то, что стали такими… Спокойствия в итоге я так и не обрел, лишь мыслями смутными загонял себя в тупик, либо возвращался к точке отсчета. Ответов у меня не было, а сыновья рассказывать мне ничего не собирались, пойти же к ним с разговором у меня тогда попросту не хватило духа. Теперь, глубоко в душе, я себя за это корю, возможно, пойди бы я к детям своим – многое бы изменилось, как в их жизни, так и в моей. Также я до последнего надеялся, что на эту неправильную скользкую дорожку ступили лишь два сына, еще надеялся на то, что увиденным мной все и закончится. Однако, я забыл то, что дети вырастают и становятся взрослыми, ведь для каждого родителя их ребенок всегда останется лишь ребенком. Таким же маленьким и несмышленым. Я и сам не заметил, как пролетели года: кажется, только вчера мои сыновья научились ходить и говорить; но вот я уже начал обучать их боевому искусству; глядишь, а дети уже научились писать и читать; и не успел я оглянуться, как они достигли юношеского возраста, их голоса переломались и из звонких детских стали взрослыми и куда более низкими. Я не заметил, как мальчики выросли и стали мужчинами, теперь сыновья уже совсем взрослые, им давно не по шестнадцать лет. Уже после случая на кухне, я увидел и осознал самое страшное для себя. Именно тогда на меня просто снизошло озарение, я прозрел к тому, что творилось все это время в нашей семье. Многое я понял, но еще большее понять не смог, а принять тем более. Я до сих пор не могу понять, почему я не заметил этого раньше, ведь все было так просто и очевидно! День начинался, абсолютно обыкновенно, ничего сверх нормы не происходило, и я удалился в свою комнату для медитаций. Мое сознание тогда вновь наполнили мысли и размышления о поведении Леонардо и Микеланджело, а также о том, что мне с этим всем делать. Варианта, «принять все как есть», в моей голове и близко не было в тот период времени. Это только спустя года я пришел к подобному выводу, но было уже слишком и слишком поздно что-либо менять: все было уже давно решено и сделано… За медитацией в тот день я пытался очистить свой разум от этих навязчивых неприятных мыслей, и у меня это получилось, но к моему сожалению не на долго. Меня мгновенно вернуло в реальность чувство чего-то неладного творящегося вокруг. Чувство было очень странным и сильным, поэтому я решил осмотреть наше убежище на наличие какой-либо опасности. В додзе ничего не происходило, зато дойдя до гостиной, я увидел то, что предпочел бы забыть или никогда не видеть вовсе. Я застал уже само действо, а не его начало, но от этого мне не стало легче в тот момент, не легче и сейчас. Лицом к дивану, на четвереньках, стоял Донателло, а позади него пристроился Леонардо. Последний крепко ухватился за бедра своего умного брата и совершал довольно быстрые фрикции, на которые Донателло отзывался томными стонами, приглушенными подушкой от дивана. Затем, я заметил, как со второго этажа спускался Рафаэль. Признаться, я не знал, какой реакции ожидать на открывшуюся картину от темпераментного сына. Я ожидал что угодно: драку, скандал, игнорирование, даже что-то на подобии шуток или простого истерического смеха, но не того, что он с дерзкой улыбкой на лице подойдет к двум своим братьям и шлепнет их по задницам. Затем Рафаэль остановился возле своего гениального брата, присел на корточки, повернул голову Донателло в свою сторону и затянул того в долгий пламенный поцелуй. Затем, завершив его, сел на диван ровно там, где несколько минут назад находилась голова его брата. - Малыш, ты знаешь, что делать. – с этими словами из-под нижних пластин Рафаэля показался его половой орган, который Донателло не побрезгал сразу же взять в свой рот, совершая поступательные движения и доводя тем самым своего брата до оргазма. - Раф, а где Майки? Он же тоже хотел сегодня с нами. – тяжело дыша, уточнил Лео. - Он свое на сегодня уже получил, сил не хватило до своей комнаты добраться, не то, что на второй раз, поэтому Майки лег спать прямо в моей кровати. – хитро улыбнулся Рафаэль, при этом продолжая получать удовольствие, доставляемое ему манипуляциями гениального брата. – Донни, ты просто чудо! Да, еще!!! – то ли полу-стоном, то ли полу-рыком произнес Рафаэль похвалу. Тогда я понял все. Абсолютно все. Они были втянуты в этот групповой инцест все вчетвером. Я снова не мог пошевелиться, мог только молча смотреть на это оргиастическое совокупление сыновей, стоя в проеме между гостиной и додзе. В моей голове в этот момент не было ни единой мысли, лишь пустота и безысходность. Я почувствовал, как по моей щеке стекает одинокая скупая слеза. Внутри меня в тот момент все переворачивалось, а сердце болело от картины, что мне приходилось видеть. Все мои попытки до последнего отрицать увиденное, были провальными, ведь все было слишком очевидно. От этого всего мне стало так дурно, что более мерзостного ощущения я не испытывал за всю свою жизнь! В этот миг я умер, как отец моих сыновей. В тот момент я возненавидел их всех всей своей душой и сердцем! Не прощу за это ни себя, ни своих детей. В тот момент меня охватил безумный слепой гнев. Мои сыновья обесчестили наш дом, наш клан и мое имя, как имя того, кто их воспитал. Я бы мог высказать им все и изгнать из дома и клана, но я выбрал для них иное наказание. Это наказание было не только для них, но и для меня: за то, что не смог ничего сделать, за то, что не предвидел этого ранее, за то, что вырастил «неправильных» сыновей. Я, еле-еле держась на ногах, дошел до своей комнаты, собрал необходимые мне вещи в свою походную сумку, дождался, когда можно будет спокойно пройти к выходу, да покинул дом и сыновей... Навсегда. Я ушел молча, никому не сказав, не оставив письма или какой-либо записки. Просто ушел. Такова расплата за ошибки отца и его детей. После того, как я исчез, оставив дом, мои дети искали меня, до сих пор ищут, не теряя надежу найти, я знаю это. Хочу сказать, что у меня было множество времени на раздумья, но я так до сих пор и не понял, что подтолкнуло моих сыновей к подобному выбору. Были ли это обычные животные инстинкты, может более светлые и возвышенные чувства или что-то еще, но я точно знаю одно – я до сих пор не могу принять их выбор в данном плане, как бы не пытался. После моего ухода, особенно в последнее время, мне часто снятся сны. В них исчезли все цвета, кроме черного, серого и белого. Мне снились мои дети: их детство, их взлеты и падения, последние моменты моего проживания с ними под одной крышей, и даже то, что я всеми силами хотел бы забыть, но не могу, возвращаясь к этому кошмару снова и снова! Я вижу все в черных и белых красках, вся моя жизнь стала черно-белой, как старинное глухонемое кино. Моя жизнь с тех пор превратилась в сплошной кошмар, выхода из которого попросту не существует. Я чувствую всю боль, обиду и горесть, что причинил своим сыновьям: Леонардо, Рафаэлю, Донателло и Микеланджело. Чувствую, как испортил, как превратил всю нашу жизнь в дешевую мыльную оперу, одну из тех, что я когда-то любил смотреть по телевизору… И если бы я увидел сыновей еще раз, то хотел бы попросить у них прощения. Хотел, чтобы они простили старого наивного и недалекого отца, чтобы они простили меня за все те глупости, что я сделал. Я бы очень хотел увидеть своих детей напоследок хотя бы раз, услышать их голоса, обнять их, посмотреть, как они выросли и возмужали, как изменились. Я так давно их не видел… Но, увы, этому желанию уже не суждено сбыться, мне пора, мое время на исходе. Простите меня, дети мои, я был не прав. Мне так жаль, что я был для вас плохим отцом…

***

Последние строчки читавший уже произносил медленно и не так громко, как самые первые. - Нет, мастер Сплинтер, вы были прекраснейшим отцом, лучше которого нельзя и пожелать… - тихо и подавлено произнес Лео дрожащим голосом. Затем, после сказанной лидером фразы наступила гробовая тишина. Лишь иногда ее прерывали звуки, падающей с труб, воды, разбивающейся о камень, но на это никто не обращал внимания. Леонардо молча стоял, держа в трясущихся руках отцовский дневник и глядя на его потрепанный кожаный переплет, на пожелтевшие от времени странички, на чернила, на каллиграфический почерк отца, так же рассматривал и ту самую последнюю запись в дневнике, что он только что читал вслух. Он видел, как в некоторых местах были размыты чернила, как виднелись на бумаге следы от слез, как трудно давалась отцу последняя запись… Тишину нарушило приглушенное всхлипывание. - Майки, не плачь, все будет хорошо! – проговорил Рафаэль, нежно обнимая младшего и позволяя ему уткнуться лицом себе в плечо, при этом гладя брата по макушке. - Донни, Лео, как вы думаете, отец еще… - с толикой надежды в голосе спросил Раф у других своих братьев в поисках хоть какой-либо моральной поддержки, как для Майки, так и для себя. - Ну, по моим подсчетам, вероятность этого не высока, но она есть. – произнес Донни, подходя ближе к Майки, чтобы тоже приобнять того и тем самым показать свою поддержку, и помочь успокоиться. - Да, Раф, я согласен с Донни, и тоже думаю, что да, у нас есть шанс найти учителя Сплинтера живым! – голос Лео по началу дрожал, но к концу фразы приобрел ту уверенность, благодаря которой братья действительно поверили в то, что он сказал, в принципе, как и всегда верили его словам. Лео тоже подошел и обнял братьев. – Майки, слышишь, мы найдем отца, чего бы нам этого не стоило! – после этих слов, Микеланджело окончательно перестал проливать свои слезы. Братья простояли несколько минут, обнимаясь и наслаждаясь любовью и теплом друг друга, ведь они еще давно для себя решили, что будут оберегать один другого и все жизненные трудности проходить вместе. Пусть их отец считает, что этот выбор, эта любовь - неправильные, но их сердца говорят им совершенно обратное, а отец их всегда учил, что нужно верить своему сердцу.