До боли

      В их жизни сплошные запреты и правила, которые по какой-то странной логике называют семейными ценностями. Соль по периметру, нож под подушкой, фальшивые корочки, выдуманные имена. Перечислять не хватит ни времени, ни терпения. Много правил, с детства вбиваемых в подкорку. Они под кожей, бьются с пульсом, несутся по кровеносной системе. Нормальному человеку не понять. С запретами сложнее, они идут, больше, из головы. Личный заскок. От откровенно глупых до маниакальных табу. Не трогать ключи от Импалы, не прикасаться к ноутбуку. Никаких рождественских ёлок и пряников с молоком у камина. Плевать, что отродясь этого камина не было. Никаких собак в машине, да и в принципе животных. Не привязываться к кому-то, никаких соплей.       И никаких поцелуев.       Помимо того, что последнее относится к розовой нежности, есть много причин не делать этого. И «грех» самый последний из них. Поцелуи приносят боль, страх. С самого первого, тысяча девятьсот восемьдесят третьего, года. Дин целует Сэма перед сном, невинный детский поцелуй. Сэмми совсем кроха, от него пахнет молоком, чем-то сладким, чистым. Кряхтит в своей кроватке и смотрит большими глазами, когда Дин склоняется над ним, легко прикасаясь губами ко лбу. Спокойной ночи они так и не дождались. Отец передаёт ему в руки кряхтящий свёрток, кричит, и Дин прижимает Сэма ближе, с трудом обнимая руками. Тот волнуется, хнычет, шевелит маленькими пальчиками и неосознанно сжимает пижаму. Дин утыкается носом в маленькую грудь и дышит Сэмом. Он всё ещё пахнет мамой, которой уже нет в живых.       Они на озере в Миннесоте, Сэму года четыре, и он учится плавать. Отец велел не высовываться, но Сэм ноет, что ему скучно, а Дину и самому надоело сидеть в четырёх стенах. Вода тёплая, глубина муравью по яйца, Дину и в голову не пришло, что может что-то случиться. Сэм спокойно достаёт руками до дна. Этого оказывается недостаточно.       Дин вытаскивает его, наглотавшегося, пугается до смерти. И когда укладывает Сэма на землю — от ужаса мерещится, что брат не дышит. Дин склоняется и делает искусственное дыхание. Как именно его делать по правилам он не знает, видел по телевизору. Зажать нос и дышать в рот. Ни с первого, ни со второго раза Сэм не очухивается. Дин плачет, проклиная себя. Склоняется снова и просто целует, судорожно выдыхая Сэму в губы, надавливая ладонями на грудную клетку. Сэм под ним делает вдох и кашляет, выплёвывая озёрную воду ему в лицо. Дин хватает его обеими руками, притягивает к себе и сдавливает всеми своими силами восьмилетки. Кажется, ругает, даже кричит на него, выплёскивая свой страх. Отлепляет притихшего брата от себя и вытирает мокрое лицо ладонью.       — Я весь в твоих слюнях, — морщится показушно и быстро вытирает слёзы краем футболки, пообещав себе, что Сэм никогда не узнает, что довёл его до них.       Они в Джейнсвилле, Висконсин. Сэму четырнадцать и у него ёбаный переходный. Дин честно не знает, что за магнитная буря заставляет мелкого поднять глаза от очередной скучной книжки, но эта зараза начинает будить его глухими стонами из душа. И делать это так заразительно, что хочется отрезать себе руки, лишь бы не дрочить под одеялом. У Дина-то не переходный!       Сэм приходит как-то под вечер поникший. Обводит глазами номер и достаёт из сумки две бутылки пива. Дин смотрит на него округлившимися глазами, принимая одну в руки, и пододвигается, освобождая место.       — Мой мальчик вырос? — усмехается Дин, потянувшись к макушке Сэма. Тот уворачивается, откручивает крышку и присасывается к горлышку. Дин наблюдает с открытым ртом, как тот делает большие глотки, намереваясь, по всей видимости, осушить не меньше половины залпом. — Эй, — Дин выхватывает бутылку, проливая капли на его подбородок.       — Я принёс и тебе тоже, отдай, — говорит охрипше и тянется отобрать. Дин отставляет руку в сторону.       — Пиво надо пить с удовольствием, Сэмми.       Сэм рычит неожиданно, толкает его в грудь и запрыгивает на диван, замахиваясь кулаком.       — И ты туда же? Сплошные учителя кругом, знающие, как сделать правильнее.       Дин перехватывает руку у носа, крутит на месте и разворачивает Сэма к себе спиной, удерживая.       — Объясни нормально, — Дин сам начал злиться. От Сэма фонит какой-то обидой, раздражённостью. От его вечно спокойного Сэмми. Он замирает в его руках, подрагивает немного, и Дин молится, чтобы тот не заревел.       — Она сказала всем… — Сэм шмыгает носом, и Дин чертыхается беззвучно. — Сказала, что я ничего не умею. Даже целоваться.       Дин закатывает глаза и ослабляет хватку, но по-прежнему продолжает держать Сэма.       — А ты что, правда не умеешь?       Сэм дёргается вперёд, притягивает их руки ко рту и кусает, когда не получается удрать. Дин стискивает зубы и зажимает ему рот свободной ладонью.       — Ну, знаешь ли, если ты считаешь это поцелуем…       Сэм снова пытается укусить. Подцепляет совсем немного кожи зубами, мажет губами.       — Уже лучше, — говорит тихо в шею и сдвигает ладонь чуть ниже. — Попробуй без зубов, — он не отдаёт себе отчёта в словах. Да и в мыслях ничего такого нет. А Сэм выдыхает горячо и шевелит губами. Кто его просил воспринимать всерьёз? Дин придвигается ближе, обнимает поперёк живота, и Сэм прижимает его руку плотнее. Влажное прикосновение языка, и Дин комкает его рубашку до опасного скрипа ткани. У самого пересыхает во рту, хочется то ли отодвинуться, то ли вжаться плотнее. Наверное, полбутылки пива так долбануло младшего. Ему же понюхать достаточно, чтобы поплыть. Только Дин так и не открыл свою, и у него всё также не переходный, чёрт возьми. Локоть давит на пах Сэма, и шаги за дверью ударяют по барабанным перепонкам. Они разлетаются друг от друга в разные стороны и сшибают открытое пиво, разливая по полу оставшуюся жидкость.       — Привет, парни, — Джон стягивает свою куртку, морщась. Встает под свет, и на его плече хорошо становится видно багровое пятно.       По номеру запах лекарств перекрывает хмельной. Дин помогает, глушит в себе едкое чувство неудовлетворённости и материт Сэма, который заперся в ванной.       Тема не поднимается много лет после. Телесный контакт сходит на нет, Дин старается не оставаться с Сэмом наедине. Сэм делает то же самое, и больше никаких провальных любовных историй. Между ними звенит воздух, случайные прикосновения разрядами тока отбрасывают в стороны. Они не в порядке. Они в полной, беспросветной жопе.       Портленд, Орегон. Дин не спит, слушает, как Сэм шуршит одеждой. Хочется свернуться в клубок и накрыть голову подушкой. Сэм сваливает, бросает их, ставя свой долбаный Стэнфорд выше. Бросает его, Дина. Маленькая эгоистичная сволочь. Дин ненавидит его, ненавидит чёртов университет. Переворачивается на спину, когда в комнате становится тихо, а свет от фонаря прерывается от загородившего его Сэма. Стоит у кровати и наклоняется к лицу. Дин ждёт, задерживает дыхание, и Сэм целует. Аккуратно, боясь, видимо, разбудить. Или просто боясь, потому что должен знать, что у Дина ни в одном глазу. Понимание, что это на прощание, бьёт в солнечное сплетение, и Дин хватает его за шею. Целует, как давно хотелось: сильно, до боли. И Сэм отвечает, скулит на грани слышимости и открывает рот шире, впуская язык Дина. Перехватывает его руку на своей шее, переплетает пальцы и отцепляет насильно.       — Пожалуйста, — он просит обо всём на свете сразу, и Дин ничего из этого не хочет. Ни «пожалуйста, прости», ни «пожалуйста, не сдохни тут без меня», ни «пожалуйста, не возвращай». Губы всё ещё покалывает, когда Сэм прикрывает за собой дверь с сумкой наперевес. Дин ждёт какое-то время, откидывает одеяло, выскакивает на улицу босиком и пялится на дебильный фонарь, который освещает пустую улицу. Возвращается в номер, одевается и выходит в ближайший магазин за сигаретами. Просто чтобы, блядь, перестало уже покалывать губы.       Дальше идут бесконечные охоты без Сэма. Пачка сигарет всегда припрятана в кармане. Когда от никотина уже бьёт кашель, отец пропадает. Дин держится на чистом упрямстве и, конечно, срывается.       Сэм всё ещё помнит приёмы. Дин счастливым псом нависает над ним, скалясь и оживая. Просыпаясь от вязкого сна «без Сэма». Забирает его и в ту же ночь выбрасывает почти полную пачку «Парламента».       Желание теперь ощущается по-другому. Оно зудит под кожей. Губы чешутся немилосердно, стоит только столкнуться взглядами. На сигареты противно смотреть, и Дин вечно облизывается, заставляя губы обветриться. В каждом городе Дин трахает самую красивую официантку. Ему кажется, что член сотрётся в ближайшее время, а желание не уходит. Не глушится ни одной девчонкой, даже если она объезжает Дина до состояния овоща. А к Сэму не подойти. По-прежнему не притронуться. Он кричит по ночам, бьётся в сухой истерике. Между ними сотни причин и одна Джессика. Дину рвёт шаблон, и Сэм не помогает. Сам разрывается.       Дина выталкивает из тонкого сна от толчка в бок. Сэм забирается к нему под одеяло, пихает длиннющими ногами к краю и обвивает руками.       — Сэм?       — Пожалуйста, — втирается всем телом и прячет лицо в изгибе шеи. Дин сглатывает и разворачивается к нему лицом. Потому что мало места, потому что просто потому. Сэм наваливается сверху, садится на бёдра и замирает.       — Может, не надо? — Дин прикусывает язык.       — Может, не надо, — Сэм продолжает дышать в шею, протискивает руку между ними. И, блядь, стоит у обоих. Так «не надо», что хочется нырнуть в ледяную ванну. Дин приподнимает бёдра, стягивая нижнее бельё, и давится воздухом, когда Сэм сжимает его член и царапает заусенцем чувствительную головку. Дин приспускает ему трусы, высвобождая ствол, сжимает и сталкивается с его руками. Жутко тесно, непривычный угол, неловкие движения, как в первый раз. Они постоянно задевают пальцы друг друга. Дин заводит руку ему за спину, надавливая сквозь бельё на вход, и чувствует, как Сэм течёт ему на живот. Никто из них не произносит ни звука, только дыхание и скрип древней кровати. Дин поворачивает голову, утыкаясь носом в щёку Сэма. Тянется к губам и сразу спотыкается о его ладонь. Сэм приподнимается, смотрит блестящими в темноте глазами, мотает головой и прикасается своими губами с другой стороны руки. Дин согласно прикрывает глаза и целует в одну из линий на ладони. Сэм двигает рукой быстрее, толкается навстречу и подаётся назад. Дин лижет длинно, прижимает его теснее и кончает, когда Сэм стонет еле слышно, посылая этим вибрацию по губам сквозь преграду.       Спустя несколько минут Сэм перебирается на свою кровать и отворачивается к стене, а у Дина на животе подсыхает их сперма. Он вытирает её одеялом, переворачивает другой стороной и не спит до утра.       В тот же день они ссорятся, Сэм выходит из машины посреди дороги и не оборачивается. Потом Дина засылают в сад к стрёмному чучелу, а Сэм крадёт чужую тачку.       В ночь первой смерти Сэма Дин сидит посреди грязи с его уже бездыханным телом и вспоминает день на озере. Только в этот раз у Сэма изо рта идёт кровь, у Дина руки в его крови, и безумная, всепоглощающая боль не позволяет смириться. Ему плевать, что будет с ним, плевать, что вместо положенных десяти эта перекрёстная тварь даёт год. Целуя её, он выдыхает все свои отпущенные годы Сэму.       Дин мог до бесконечности перечислять эти странные параллели их поцелуев. Он мысленно ведёт список и уверен, что у Сэма есть такой же. Возможно, с дополнениями, о которых Дин никогда не узнает. Они знают, что будут расплачиваться за срывы, когда невмоготу. Когда ломает по дыханию на двоих.       Это их проклятье поцелуя смерти.