Рассвет

1725, январь Нева застыла. Тонкая корка льда покрыла её глубокие воды, столь безмятежные, сколь и бездушные на людское житие. Холодные лучи солнца лениво скользили по замёрзшей глади, и только ветер беспокоил её умиротворённую поверхность. Её равнодушная безучастность так резко контрастировала с волнением народа, что будь она человеком, её упрекнули бы в малодушии. «В самом деле, - отстранённо думал бывший генерал-губернатор города, утопив острый подбородок в кружевах, - в самом деле, какое ей дело до того, что государство лишается государя?» Александр Данилович вздохнул, отворачиваясь от окна: беспокойно снующим народом он за последнюю неделю налюбовался вдоволь. В центре кабинета стоял его денщик, Сашка Репин: - Эту неделю Мишка Козлов денщиком у царя-батюшки. Говорит, совсем худо государю: с постели не встаёт, не кушает, тяжко государю… Сжав переносицу двумя пальцами, Меншиков свободной рукой махнул Сашке, мол, всё, достаточно. Денщик застыл, ожидая других указаний. - На следующей неделе сменишь Мишку. - А сам и не верил, будет ли мин херц жив тогда. Меншиков, хмуря светлые брови, сел за стол, на котором собралась целая кипа бумаг. Стараясь не поддаваться потоку ненужных сейчас мыслей, он взял в руки одну. - Позови дьяка, - приказал он. Сашка только кивнул и уже подошёл к двери, как та распахнулась, и на пороге показался Мишка Козлов. Тот быстро поклонился резко вставшему из-за стола Меншикову. - Царь зовёт, светлейший.

***

В дороге бывший генерал-губернатор думал, позволяя воспоминаниям захлестнуть его. Картины жизни проносились перед глазами, вызывая желание лечь и никогда не подниматься. Прикрыв веки, Александр Данилович представил состояние государя. Он и не знал: радоваться, что царь таки простил его, или скорбеть. После ссоры и праведного гнева царя они редко виделись. Пусть Александр Данилович и дальше принимал в своём дворце иноземных послов, но Пётр Алексеевич больше не навещал его как раньше. А стоило Меншикову появиться на глазах у государя, тот даже и не глядел на него, будто не замечая своего любимца. Горько было Меншикову от этого. Карета затормозила, и Александр Данилович вышел из неё, вбирая в лёгкие мороз Петербурга. Его ждали: выстроившиеся в ряд дворцовые лакеи и другие служащие поклонились ему. Меншиков коротко кивнул, поднимаясь на крыльцо. Даже не заметив, как кто-то из слуг снял с него шапку и шубу, он быстро зашагал по знакомым коридорам и завернув в нужный, он вдруг застыл: из опочивальни царя вышла Катерина. Один взгляд на её осунувшееся лицо заставил его сердце сжаться. - Он… - начал было Меншиков. - Заснул, но он ждёт тебя, - сказала Катерина, и получив в ответ кивок, оставила Александра Даниловича одного. Тот быстро, почти бегом, зашагал к знакомой двери. Прикрыв глаза, он с силой надавил на ручку и зашёл. Тихо подошёл к кровати государя. Тот и правда спал. Руки его лежали поверх одеял, а грудь высоко вздымалась. Во вдохах и выдохах царя Меншиков чётко слышал хрип. В душной комнате царил полумрак: были задвинуты тяжёлые занавеси, а огонь свечей не дарил полноценного света… Опустившись на стул, стоявший рядом с постелью, бывший фаворит положил ладонь на руку государя. Взглянул на лицо Петра Алексеевича и не заметил, как сердце пропустило удар: государь был бледен. Даже простыни и те казались румянее щек царя. Глаза под прикрытыми веками беспокойно двигались, а по высокому челу струился холодный пот. Сжимая и разжимая руку царя, Меншиков считал каждую морщинку, так отчётливо видневшуюся на лице Петра. - Данилыч… - услышав слабый голос царя, бывший генерал-губернатор тут же опустился коленями на пол. - Я, государь, - шепнул Меншиков. - Узнал по пальцам, - попытался улыбнуться Пётр Алексеевич, но за него (и за себя) это сделал Меншиков, крепче сжимая ладонь царя. – Открой-ка шторы, совсем темно - тебя не вижу. Александр Данилович встал, подошёл к окну и сдвинул тяжёлую портьеру так, чтобы яркий свет не бил по глазам царя, а только отражался на полу и покрывалах царя. Вернувшись на своё место, Меншиков встретил строгий взгляд царя. Хотя в нём и отголосок прежней нежности теплился, согревавший даже в январскую стужу. - Постарели мы… а меня и вовсе через день-другой не станет. Не перебивай, - приказал царь, видя, что Меншиков собирается возразить. – Я уже простился со всеми, только ты да остался… - он замолчал, то ли стараясь собраться мыслями, то ли не зная, что добавить. – Присмотри за Катюшей и девочками. За страну отвечаешь. Меншиков только кивнул: горло сдавила невидимая рука. Быстро поцеловав руку государя, он встал и уже собрался уходить, как услышал тихое царское: - Алексашка… - Я здесь, мин херц. *** 1729, сентябрь Алые лучи раннего солнца лизали прозрачный небосклон, рождая розовые пятна, будто неаккуратные мазки художника. Таяла на листьях и травинках утренняя роса, а головки цветов время от времени прогибались, танцуя, под порывами ветра. Весь мир дышал новым днём. Весь мир, сузившийся до размеров маленькой деревни. «В Берёзове всегда так, - наблюдая за восходящим солнцем, думал Меншиков, - всегда умиротворённо и спокойно». Только непонятная тоска сдавливала грудь бывшего вояки, но что значит такая мелочь в сравнении с таким невероятным рассветом?