Обычное утро одного из кандидатов в особый класс

Назойливый будильник зазвенел свою мелодию ровно в шесть часов, выбрасывая Джузо из сладкого сна. Иногда ему снились кошмары, и он открывал глаза раньше приевшегося звона на час, два, три часа или только пару минут, лежал с отвратительным ощущением, пока чувство защищённости не приводило его мысли к тому, что всё случившиеся вершилось не наяву, потом так и не мог заснуть, отчего появлялись разводы и синяки под глазами, но это было намного лучше момента, когда тебя силой вышвыривают из прекрасных грёз и, моргнув, ты вновь понимаешь разницу между сном и реальностью, но в этот раз с чувством глубокого разочарования. Если подумать, кошмары в большинстве своём и состоят из того, что может быть в реальности, а прекрасные сны — то, что никогда с нами не случится… Сузуя сонно нащупал телефон и, спустя несколько попыток, предотвратил дурацкое пиликанье. Зарывшись в подушку и обхватив её как можно крепче, он попытался вернуться назад. Бесполезно. Следователь вертелся и так, и сяк, и эдак, но сон не хотел пускать его к себе. Никаких вторых шансов. Лёжа на животе, человек шумно выдохнул в подушку и, нехотя оторвавшись от неё, как люди отрываются по утрам от своих любимых, сел. Белые стены, белый потолок, белая кровать — пресный интерьерчик. В небольшой квартире не было ничего уютного, ничего родного — ничего, что могло бы удержать человека в этом месте. Даже воспоминаний. Ну, разве что мягкий коврик и полы с подогревом. Однако такие полы есть во всём Токио вместо батарей, а коврик… он тоже белый. Джузо не жаловался, ему было всё равно. Эта съёмная квартира — лучшее место, где он когда-либо жил. Прохлада утра пропитала квартиру. Даже находясь в свитере, который был ему явно велик, голубь всё равно поёжился, а его гладкая кожа на левой ноге, всё ещё способная чувствовать холод, покрылась мурашками. Захотелось спрятаться обратно под одеяло. Большинство сотрудников CCG начнут подниматься только через полчаса или даже час; есть время полежать и подождать солнечных лучей. Однако юноша заставил себя опустить ноги в пушистый ворс и встать, тем более, что за окном лил дождь, и хорошей погоды быть не могло. Сразу видно, что не светило никаких лучей.* Обидно, наверное, тем, кто свято верит в прогноз погоды, ведь обещали солнце. А Сузуя не верил. Он вообще никому не верил, так и жить проще, не разочаровываясь. Но почему-то ему было обидно… может, он вовсе и не против был рискнуть, даже разочароваться…, но в ком? Не в ком. Присев на корточки, Джузо поднял отклеившийся ночью от стены рисунок. Дабы стена не казалась такой скучной, он придумал обклеивать её цветными картинками собственного написания. Лишние шедевры в квартире никому не повредят. Вот здесь он сам с Джейсоном, а тут жираф, на рисунке рядом трясётся Ханбее, ещё жираф, какое-то животное из зоопарка, название которого он не запомнил, красный от злости Амон и не менее рассерженный Сейдо, снова Сузуя, но уже со званием кандидата в особый класс и… и ещё много других листов, а на том упавшем — улыбающийся Шинохара-сан. Он показывает ему большой палец и говорит: «Постарайся, Джузо!», отчего кандидату в особый класс хочется сделать так же в ответ Шинохаре с картинки или хотя бы улыбнуться, но вместо этого он в холодной тишине поднимается и идёт к столу. Не за чем. Юкинори этого не увидит, не почувствует. Все эти рисунки — воспоминания, полученные как будто вчера… или и впрямь вчера — как вон та, где Мизуки портит его пудинг. Криворукий… Всё-таки Ханбее и правда бывает полезен. Приятно, что он работает не на всю столовую сотрудников, а на одного «семпая». Отрезав с широкой руки полоску скотча, следователь аккуратно прилепил Шинохару на положенное ему место. Конечно, не место следователя особого класса, каким он был, но это тоже неплохое. С приятной естественностью проснувшегося человека, повертев мешающую прядь волос и заложив её за ухо, брюнет наполнил электрический чайник водой. Нынче обыкновенные свистящие чайники разве что у стариков и рассеянных. Они не доверяют новшествам и правильно, в своём положении, делают: электрические чайники бесшумно выключаются сами — только вспомнил о нём, а вода уже холодная. Другое дело звонкий свист, раскатывающийся по квартире, сразу всех на свете припомнишь. Некоторые шутят, что он напоминает ропот многочисленных колокольчиков и поэтому тоже отгоняет злых духов. «Духи» — те, из-за кого можно веселиться на праздниках, но Джузо явно не считает их теми, ради кого стоит слушать раздражающие звуки, уступающие, разве что, будильнику. Праздники… веселится ли он на них? Нет праздников, есть они… Возможность купить карамельное яблоко и половить рыбок. Когда он вообще чувствовал себя по-настоящему весело? Ему весело? Ему всё равно. Убедившись в закипание воды, Сузуя-чи отправляется в душ. На полках криво улеглись шампуни, мыло, мочалка и бомбочки для пены. Просохшие вещи, бывшие в крови гулей, покорно висят на полотенцесушителе. Зеркало прилипло к стене, и из него на юношу смотрят карие глаза со слабыми синими кругами. Периодически эти круги появляются, порою переходя в настоящие мешки. Он снимает свитер не по размеру и, повернувшись боком, старается разглядеть спину. Шрамы не уходят. Уродливые полоски не исчезнут, если закрыть глаза или долгое время не касаться спины руками. И всё же, когда он не делал этого, иногда забывал об их существовании. Они не приносили боли, не были причиной беспокойства или радости. Они просто были, и факт их существования, всегда сопровождаемый воспоминаниями, был хуже всего. Джузо приблизился к зеркалу и, облокотившись одной рукой на раковину, провёл пальцами другой по губам. Сухие, они постоянно покрывались белой, слабо видимой, но хорошо осязаемой коркой. Несмотря на то, что осязал их один Сузуя, которому должно быть плевать на состояние своих губ, пока бы они оставались на месте, ему было некомфортно: возможно, не столько от неприятной шелухи, сколько от… Парень облизал губы, и они сделались мягкими. Он снова легко провёл подушечкой по губам. Так лучше. Говорят, поцелуи очень приятны. Интересно, насколько приятнее, чем просто водить пальцем по губам? У него не было вторых губ, чтобы узнать. Пусть они были бы не такими мягкими, как его… Разве… это помешало бы попробовать?.. Или все губы одинаково мягкие, а разница только в том, как ими целовать? Он закрыл глаза и попытался представить, как можно нежнее касаясь губ. Бесполезно. Дальше образа самих губ не уходило. В воображение не появлялись волосы, глаза, нос… Одни губы. Джузо вдруг понял, что сами по себе части тела не могут принести чувств, какими бы мягкими они не были. Образы знакомых людей и простых прохожих с запоминающимися лицами менялись в сознании, но все они были неподходящими, не такими. Особей мужского пола и представлять не хотелось после того, как первый образ вызвал странное отвращение от мысли, что нужно с ним ещё что-то делать, пусть и не по-настоящему, а знакомые женские совсем не вызывали чувств, оставаясь всего лишь пустыми неприкасаемыми образами. И как же тогда понять, кого нужно представить?.. Наверное, ему вряд суждено ли узнать, но Джузо не хотел в это верить. У него ещё столько времени познать и мир, и себя, и других… Раньше он не задумывался об этом, а теперь это появилось и незаметно нарастает. Возможно, «это» — обычное любопытство, которое нельзя заткнуть самому, даже когда знаешь, что по-другому никак, возможно, каким-то желанием… Сузуя ещё раз посмотрел на себя в зеркало… и понял, что никакого времени и возможностей у него нет. Он сам себе надумал все эти утешения. Тебе хочется успеть всё, а думаешь, что успеешь ещё больше, но затем тащишься всю жизнь вдали от целей и желаний. Двадцать два. За все две двойки он понял, что у него был дорогой человек, принявший его и таким уро… таким. Возможно, Джузо умрёт сегодня, и у него не остаётся ничего, кроме этого дождливого утра. Последний день нашей жизни вбирает то, что было у нас на её протяжении. Слишком поздно. Он не узнает о понятие «быть любимым» ничего, кроме того, что оно существует и знакомо каждому, кроме него. Ничего не узнает. Следователь потянулся за аккуратными ножничками и начал срезать стежки нитей по телу. После душа их всё равно перешивать, так лучше вынуть сейчас. На раковине сложилась горка красных червячков. Юноша снимает нижнее бельё и усаживается на край ванны. Протез, конечно, тоже мочить нельзя, иначе максимум, что голубь успеет сделать до его дисфункции — добраться до того самого мастера куинке, который работал над сложной ногой. Повернувшись и скрипнув, нога с усилием отошла от остального тела. Кажется, её и так пора смазывать. Каждый раз неестественного добираясь до душа, переваливаясь на одной ноге и впиваясь руками в бок ванны, Джузо рад, что его никто не видит, кроме зеркала. Оперевшись как следует спиной на душевую стенку, он завертел краники. Тёплая вода, тёплое тело, а ему холодно. Это тело, это калечное тело инвалида, это не он. Он где-то там, внутри, живущий призраком для остальных, надеявшийся, что где-то существуют люди, знавшие его другого и люди, которым предстоит узнать. Мир такой большой, и никто не даст тебе карту, где искать родственные души. А может, они все умерли — эти души. А может, и не с телами… Ожидание — худшее. Тебе так хочется знать, откуда и когда, но этого никак не происходит, и ты уже не веришь в плоды терпения. Сузуя сделал воду теплее. Вода текла с его чёрных волос, пропитанных за ночь потом, и парень смотрел, как капли собираются вместе и падают струйками на белое покрытие. Горячее, горячее, ещё горячее. Ему слышалось биение сердца в ушах, давление поднималось. Если долго мыться в горячей воде, в голове стучало, и ты начинал задыхаться. Так недолго заиметь проблемы с давлением, но юноше было всё равно. Он любил горячую воду. Несмотря на это, он не посещал возлюбленные японцами купальни, и причина этого заключалась в не слишком большом, но слишком заметном рубце, раскрасневшимся от потока горячей воды вместе с остальными шрамами. Рей хотел согреться и почувствовать себя чистым, хотел, чтобы кипяток смыл грязь и разъел шрамы, как кислота, но вместо этого он только делался грязнее: из носа потекла кровь. Он слышал, что у многих японцев или людей, имеющих японских матерей, проблема с таким. Резкий выброс гормонов или повышение давления — например, чувство страха или возбуждения, — из носа начинает подтекать. Его это не обошло. В данном случае к счастью его не беспокоили вышеуказанны чувства, но живой организм не может быть неуязвим. Тогда, в бою с Совой, огромный эмоциональный взброс и телесная нестабильность дали о себе знать, однако в такой ситуации на кровь никто не обращал внимания: были вещи и поважнее.** Вода смывала кровь, но нужно было чем-то заложить ноздри. Сузуя закрутил вентили и во второй раз проделал путь от душа до ванны. Взяв полотенце, он досуха обтёрся и вставил протез обратно, вновь почувствовав себя человеком. Запрокинув голову, голубь вставил в нос вату. Тёплая одежда с полотенцесушителя, пахнущая стиральным порошком, ещё вчера отдавала железом. Как жаль, людей нельзя просто постирать. Держа голову поднятой, чтобы кровь скорее остановилась, он переоделся. Мятая одежда сидела на нём лучше аккуратной «с иголочки», но Джузо понимал, что людям идёт одежда впору их душевному состоянию, и не удивлялся. Чайник успел нагреть воду и отключиться, и юноша смотрел, как горячая струя заполняет тару с лапшой быстрого приготовления. Может, однажды ему следует научиться хорошо готовить, чтобы не завтракать ей, яичницей или сладостями?.. Но как только он представлял, как будет сначала выбирать рецепты, затем ходить по магазинам с никому ненужным списком, а после всего ещё и готовить (и всё это молча, и всё это долго, и всё это — один), желание мгновенно улетучивалось. Лучше почти бессмысленно пошнырять по Токио или поспать: этому хотя бы учиться не надо. Коробка из-под лапши валялась на столе с остатками. Горячий чай согревал ладони. Эту кружку ему подарил Ханбее. Когда вода в ней оказывалась достаточно горячей, на поверхности высвечивалось само лицо Сузуи с одной из фотографий, отснятой на церемонии награждения. Джузо и не знал о существовании такого чуда до того момента. Грех — им не пользоваться. Дождь на улице перерос в настоящий ливень. Свесивши одну ногу, парень сидел на подоконнике, наблюдая за уличной жизнью. Ему захотелось распахнуть окно, чтобы услышать биение сердец капель по крышам, скамейкам, зонтам прохожих, людские голоса. Люди шли на свои работы, растаскивали детей по садам и школам, большинство предпочитало ехать на машине, и их действия не нуждались в объяснении в любую погоду. Так странно. Зачем они вышли на улицу в такой холодный день? Если ему и дома холодно, что же творится там… Люди шли — под озябшими зонтами, греясь друг о друга, шли и без всякого прикрытия над головой, но всё равно о чём-то болтая, даже смеясь. Они мечтали и жили мечтами других. Им было не холодно. *** Когда он вышел на улицу, ливень кончился. Рядом с подъездом шныряла маленькая девочка, пока её мать стояла неподалёку и разговаривала о чём-то со старой знакомой. Людей становилось больше и больше. Девочка, крутящаяся у подъезда, споткнулась и упала в лужу. Женщина продолжала разговаривать, ничего не замечая, но Сузуя, конечно, не слепой и, подумав об этой женщине что-то не самое хорошее и поставив чемодан с Джейсоном, подошёл к девочке и поставил её на ноги. Он дружелюбно улыбнулся ей. — Всё хорошо? Тебе не больно? — Не больно. — Хм?.. Почему тогда плачешь? Девочка шмыгнула носом и отвернулась. — Потому что маме всё равно. Джузо удивился. Он мог удивляться, открывая для себя что-то новое, и это происходило довольно часто, проходя так же быстро, как и пришло. Но то удивление, отчаянно требующее подумать о случившимся, посещало его весьма редко, а большинство из этих событий он пропускал мимо себя специально. Наверное, ему просто не хотелось думать об этом и своих чувствах к этому, не хотелось принимать себя, как человека чувствующего, более того — чувствительного. Никому не нужны чужие чувства, никому не нужны чувствующие люди, особенно это — чувствовать — вредно для самого себя. Во всём этом слишком долго разбираться, слишком скучно, а в конце концов приходишь к одному — всё ещё сложнее, чем казалось. Зачем тогда усложнять? Юноша не мог заставить себя думать об этом. Никто не мог его заставить. Но ему хотелось, чтобы кто-нибудь всё же смог, чтобы это было незаметно и невзначай, но было… Эта девочка смогла понять причину своих слёз, смогла сделать то, о чём взрослые люди не пытаются думать, а если пытаются — мало у кого получается. Да, дети плачут и не отказываются от своих слёз, но они крайне редко задумываются о причинах этого. Сел в лужу. Заплакал. Почему? Возможно, падение вышло больным, быть может, ребёнку так не понравилась холодная вода, нужно принять к сведению возможность того, что ему стало стыдно, что он такой неуклюжий или то, что его при этом видело столько народу. А если дело в том, что ребёнок почувствовал всю беспомощность себя по сравнению с этими высокими людьми, проходящими мимо, когда стал ещё меньше их? Эта маленькая девочка в маленьком платье, маленьких ботинках и с маленькими косичками смогла разобраться в себе безошибочно, достаточно было подтолкнуть её к этому. Знакомая, болтающая с женщиной до этого момента, что-то зашептала, тыкая в сторону Джузо и ребёнка. Другая наконец начала видеть что-то кроме своих сплетен и зашагала уверенным шагом раздражённой матери к вставшему брюнету. — Что это Вы делаете?! — спросила она, пытаясь не перейти раньше времени на крик. — Что Вы себе позволяете?! — Вот видишь, — как ни в чём не бывало, Сузуя повернулся к девочке, — заметила. У женщины стали сдавать нервы. — Нельзя и на минуту отойти, как всякие набегают и… — она скривилась и схватила дочь за руку. — Идём! — Дядя хороший, он… — девочка попыталась упираться и что-то объяснять, но мать прервала её. — А с тобой я потом поговорю. Не знаешь, как вести себя с незнакомыми?! Девочка понурила свою голову с двумя забавными косичками, но через секунду обернулась и махнула Джузо: — Пока! — сказала она. Следователь поднял руку. — Пока. «Дядя?» — подумал он и, несмотря на произошедший инцидент, улыбнулся. Когда это он успел повзрослеть (или постареть…) на двадцать лет? Но тут же голубь вспомнил, что девочка, не смотря на свою смышлёность, остаётся всего лишь маленьким ребёнком, и для неё он и в свои двадцать два весьма взрослый. И всё же устами младенца глаголет истина, раз эта девчушка смогла понять, что он — не пятнадцатилетний подросток, идущий в школу, как думают многие. И вправду удивительно… — Ты представляешь, — забубнила та женщина, и её бубнёж дошёл до Сузуи, — только отвернулась — сразу педофилы лезут. Ровесниц этим школьникам, что, мало?! Ну конечно, все же девушки любят высоких, вот некоторым ничего и не достаётся. Собеседница сначала согласно кивала головой с хмурой физиономией, а затем прыснула и захихикала, прикрывая рот рукой. Снова. *** Голуби купались в лужах. — Курлы-курлы-курлы, — от удовольствия курлыкали они. Джузо отломил кусок от хлеба, взятого специально для них, и бросил в метре от себя. Повскакивая из луж, птицы побежали к еде. Они отковыривали крошки и небольшие куски, ели их и снова курлыкали. «Возможно, завтра кто-нибудь из них умер от голода, — думал Джузо, — если бы я не покормил их сегодня. Возможно, я спасаю этих голубей… прямо сейчас?» Спасти кого-то — значит, быть полезным, нужным. … — Курлы-курлы, — издавали птицы, как будто благодаря его. Хотелось так думать. Сейчас работники CCG, способные работать (а такие, к сожалению, не все), уже на рабочем месте или подходят к нему, а Сузуя сидит на мокрой лавочке и кормит голубей. Он снова будет подниматься по ступеням, снова доедет до верхних этажей на лифте, снова дёрнет за дверную ручку без всякого желания. Его желания исчезли где-то в глубине сознания, и Джузо упустил этот момент, не успел ухватиться хотя бы за одно из них. «Я опоздал, — скажет он, войдя в кабинет, и улыбка расцветёт на его лице искусственным цветком, взятым с могилы. — Проспал.»