Спаси меня

Это был заклинивший замок. Это был выключенный свет. Это было «сука, не дыши мне в шею». В любом случае, слишком мало место, чтобы не дышать в шею. Грей не понимает, как его дыхание мешает Леону в этом остроконечном пространстве, с давно запылившимися углами и ими такими неловко близкими, со шваброй, больно вжимающейся железным наконечником куда-то в лопатку. — А что Люси вообще попросила тебя принести из этой коморки? Она решила помыть пол посреди вашей недо-тусовки? Тут ничего кроме швабр нет, — говорит Леон и криво усмехается, вертя в своих пальцах сигарету, которую закурить так и не успел. Леон говорит, чтобы вся эта неловкость выскользнула в какую-нибудь щель. На самом деле неловко здесь только ему. Потому что Грею, прижимающийся к нему так тесно, что он может ощутить ритм его сердце, вообще похуй. Грей пожимает плечами и говорить, кажется, совершенно не настроен. И Леон выдыхает. Слишком тесно, чтобы поднять руки и заморозить замок. Слишком тесно, чтобы Грей не мог не ощутить его вставший член, если коснётся. — Или от Джувии прятался? — Я просто устал, — у Грея голос уставшего отчаявшегося человека. Это нормальная для него интонация. Леон выше Грея на голову, и в плечах шире. Грей ощущает себя до отвращения слабым именно сейчас. И он цепляется холодными пальцами за очередную швабру, что больно давит куда-то в плечо. — Пиздец как устал, — на судорожным выдохе говорит Грей, падая головой на плечо Леона. Грей пахнет сырым бетоном, тотальным одиночеством и чем-то ещё таким липким. Слишком тесно, чтобы не ощутить его мелкую дрожь. Грей дышит рвано и почему-то совершенно не знает, что делает. И что делать, в принципе. Не то, чтобы ему есть, кого в этом винить, но послать нахуй хочется именно Леона. Леон — самовлюблённый садист, знающий, куда нажать, чтобы тебя полоскало потом месяца три подряд. В случае Грея — двенадцать лет подряд. Без перерыва. В этой бетонной коробке из запаха курева, пыли и моющего средства, Леон кажется таким правильным, хорошим, и Грею кажется, что всю свою жизнь он искал не здравый смысл, а принца-садиста в лице Леона. В какой-то мере так и было, конечно же. Леону скоро четвёртый десяток и он не ищет уже ровным счётом ничего. — Я тоже, — хрипло отзывается Бастия и вдыхает крепкий морозный запах его волос. Кожа покрывается мурашками и немного дрожью. У Грея пальцы холоднее снега и, когда он отчаянно хватается ими за его руку, Леон крупно вздрагивает. Грей проводит подушечками пальцев по грубой коже костяшек, обрисовывает и продолжает дышать в шею. — Ты заебал издеваться надо мной. Честно. Скажи мне правду: тебе это нравится? Тогда я хотя бы буду знать, что это приносит тебе удовольствие. Это уже хорошо, — слишком тихо шепчет Грей. Леон сильнее раза в три — физически, в бесконечность — морально. Это немного пугает. Леон пожимает плечами и молчит. Грей хочет завыть, зарыдать в голос, удариться головой об стену — выбить из себя все остатки человеческого. Грей лишь выдыхает и закрывает глаза. Леон тёплый. Невероятно тёплый. Обжигающий, можно было бы сказать, если бы не это блядское равнодушие. — А что ты вообще от меня хочешь? — Леон говорит спокойно и ёрзает, пытаясь прогнать ноющую боль с затёкшей спины. — Я тебе, вроде, ничего не должен. Грей хочет сейчас с размаху ударить его в челюсть, но бетонная коробка позволяет разве что зарыдать. Грей выдыхает. Как же блядски больно. Леон не должен ему ровным счётом ничего: ни новых нервов, ни сломанной веры, ни позабытых обещаний, ни этого «я буду с тобой всегда». Как ёбаное обещание в церквушке рядом со священником. У них тут что-то вроде любовного треугольника: Леон (был) влюблён в Джувию, Джувия до истеричных заскоков — в Грея, а Грей, до разрывающего грудную клетку молчания, влюблён в Леона. Вот, как-то так. Только вот нихуя это не романтично. И неправильно, в общем-то. Потому что Грей прячет под наручными часами тонкое «Леон». Потому что Грей ни разу не видел на запястье Леона чьего-то имени. Потому что «я больше так не могу». Возможно, ему нужен какой-то другой Леон. Но Грей в это, в общем-то, не верит. Он вообще не верит. В принципе. — Ничего не должен, — Грей прикладывает немало сил, чтобы вжаться в другую стену до хруста позвоночника, чтобы посмотреть Леону в глаза. В полумраке Леон видит в глазах Грея что-то вроде однокомнатной квартирки, одиночества, прилипшего к радужке, и такое жалостливое: «Спаси меня, пожалуйста». Грей цепляется за его руки, как за спасательный круг. И в Леоне что-то с надрывным звуком ломается. И Леону внезапно так… неправильно. Почему-то больно. Потому что Грею тоже больно. Все девятнадцать лет подряд — космическая боль и огромная льдина из осточертевшего отчаяния. — Мы ещё оба об этом пожалеем, — шепчет Леон как утопающий в антарктическом море. Тут слишком тесно, чтобы дышать. Тут слишком тесно, чтобы понимать. И Грей даже не вздрагивает от требовательного поцелуя. Леон старше на восемь лет и сейчас это чувствуется так отчётливо, что Грей замирает на пару секунд. Метка ноет на запястье, как пожар в каком-нибудь доме. Губы у Леона такие тонкие, холодные и… сука, как же болит метка. Грей сжимает кулаки до странной ноющей боли, но это не помогает, в принципе, никак. — Блять, — Леон отстраняется с шипением, касается пальцами участка где-то за ухом и матерится. На пару секунд в Грее вспыхивает какая-то странная, совершенно не к месту, надежда. И он говорит: — Дай посмотрю. Леон покладисто поворачивает голову, убирая пальцы. Грей убирает пару прядок с уха, едва касаясь пальцами серебряной сережки. За ухом маленькие очертания чего-то странного, похожего на буквы, или просто какие-то закорючки. Грей всматривается, хмурится. — Ты так смотришь, будто у меня там какой-то пиздец, — в его голосе едва слышно волнение. — Не двигайся только, будь добр. Грей колдует что-то мелкое, на пару секунд на его пальцах вспыхивает голубоватое пламя — этого времени хватает, чтобы разглядеть слова на светлой коже. Кубик льда падает куда-то за шиворот Леону и тот матерится в полголоса. — Тебе двадцать шесть. И ты не знал, где у тебя метка? — Она бывает где-то кроме запястий? — с совершенно идиотской интонацией спрашивает Леон. — Бывает, — кивает Грей и устало облокачивается спиной об бетонную стену. — Я тебя ненавижу, — на выдохе шепчет Грей, хватая его за ворот рубашки. — Что там? — Имя. — Чьё? — Леон кажется напряжённым. И Грею хочется побыть таким же садистом. Но сейчас уже нельзя. Или же он просто не может. — Грей, — почти шёпотом отвечает парень. Наручные часы с громким стуком падают на пол. Вместе со всем напряжением, молчанием, что разъедало его целые годы, невозможной болью. Леон смотрит на чужое запястье со своим именем. Что-то окончательно ломается. Наверное, он слышит звук цепей. Или чего-то такого крепкого, железного. Ему не больно, почему-то. — Почему ты не сказал мне? — слишком серьёзно и как-то грубо говорит Леон, сжав в своей руке чужое запястье. — А почему ты меня к себе не подпускал? Что, тянуло ко мне? Неужели стыдно было? — Потому что ты не подпускал никого, — его руки дрожат. — А ты даже и не пытался постучаться, — и эта космическая боль разрывает что-то внутри. Ему больно и хорошо одновременно. И он, конечно, не собирается плакать. Леон вместо ответа почему-то прижимается сильнее. Намного интимнее и откровеннее. И Грей беспомощно расслабляется. — Идиоты, идиоты. Два идиота, — шепчет Леон, когда целует чужую шею. Ему теперь можно. Можно всё. — Один идиот. Ты. — А ты что, лучше? Ты даже не пытался со мной поговорить на эту тему. Я двадцать шесть лет был уверен, что по жизни буду одиноким мудаком. Знаешь, как хуёво жить с таким осознанием? Думаешь, мне хорошо было? Думаешь,… — он замолкает и судорожно выдыхает. Грей вскидывает голову и смотрит в глаза. Он судорожно выдыхает, когда Леон обнимает. — Окей, я просто люблю тебя. Грей проводит подушечками пальцев по чужой метке. Грей выдыхает. Отвратная боль внутри потухает. Или просто куда-то пропадает. — Здесь места нет. И скоро найдут, возможно, — то ли удивленно, то ли испуганно шепчет парень, когда Леон упирается коленом между его ног. — Блять, ты в курсе, что родственные души — это чувственность, а не предлог потрахаться? — Ты в курсе, что у меня давно никого не было? — голос у Леона хриплый, и Бастия стягивает с себя рубашку. Грей шумно выдыхает и прикрывает глаза, когда губы, уже привычные, в какой-то мере, целуют в шею и плечи. — Давай, расцарапай мне спину. И мне, и тебе этого хочется. У Грея подкашиваются ноги. — Боже, да делай, что хочешь! Как дитя, честное слово, — он устало выдыхает и закусывает губу, когда Леон целует шею, оставляя чёртов засос. — Потом всё будет, — обещает Леон, не отвлекаясь от шеи. — И моим будешь, и я твоим, и чувственность будет, и романтика, и жаркий секс в кровати, а не в этом пространстве. Грей закрывает глаза, тяжело дышит и обнимает за широкие плечи. Можно без романтики и жаркого секса, главное — они вдвоём. Осознанно и точно. Ничего больше не надо.