Необоснованный страх

Привет. Я твой сын. *** Эрику было больно. Столько потерь, навалившихся сразу. Столько горечи и страха, за тех, кого он не смог уберечь. Дочь, Чарльз, Мистик, Жена... Имена крутились, словно рой диких пчел, не желая покидать тяжелое сознание Эрика. Боль, говорите, должна отрезвлять? Ха-ха. Эрику было страшно. Очень. Он один, один теперь, один навсегда... Нервный смешок. Одни думают, что смогут помочь. Наивные. Они бы не пережили бы всего этого. Другие мерят высокомерным взглядом, некоторые — напуганным. Его боялись. Да что сказать, он сам боялся. Себя. Питер выделился среди всех. Этот мальчишка смотрел на него - на чудовище — по другому. Сочувственно так, будто понимающе. Будто. Это вызывало в Леншерре лишь злость. Что этот мелкий, высокомерный пацан знает о нем? Дня через два Эрик сам ловит себя на том, что смотрит на Максимова. Дня через два Эрик понимает, что смотрит на него совсем по-другому. Дня через два все меняется. *** Крик из горла вырывается не сразу - проходит несколько секунд, несколько долгих, невыносимых для Питера секунд, чем Леншерр осознает, что этот парень действительно его сын. Даже смешно как-то. Только смех будет невеселый. Для Эрика, Эрика, привыкшего все терять, привыкшего бояться привязанности, любого намека на теплоту, на это горячее чувство где-то в середине груди - горько-сладкое ощущение того, что ты не один, напоминало обо всем сразу: о нежной матери, но и о ее же потере, о поддержке Чарльза, но и о чертовой, чертовой пуле, так неудачно проскользнувшей мимо Магнито, о ласковых глазах дочери, даже не успевшей увидеть жизнь - хотя, Леншерр знал, что прячется за этим словом - только горечь и страх. Питер ничего не знает о жизни. Питер не может многого изменить. Но он невероятно много видит в Эрике. Видит, на что, наверное, в Эрике и намека нет. И никогда не будет. Но Максимофф упорно, смотря сквозь пальцы на всю историю, продолжал замечать жизнь в нем. Другую жизнь.