Очищение

Дряблые изможденные руки, испещрённые морщинами, вены вздулись, и теперь ладони выглядят так, словно под них забрались длинные синие черви. Кожа обвисла, в ней не осталось и следа прежней свежести и нежности, на щеках, покрытых рубцами, больше не играет румянец. Светлые волосы безвольно повисли, исчез блеск, который напоминал о ярком летнем солнце, его лучиках, словно бы запутавшихся среди тонких локонов. Теперь седые клоки спутались и ничем не напоминают о былой красе. Цвет глаз сменился с голубого на мертвенно-серый, как-будто смерть вместе с силами отобрала и яркость красок прекрасного тела, и цвет настоящей жизни. Когда розы засыхают, их шелковые лепестки из алых превращаются в темные и ломкие, похожие на ссохшийся пергамент. Губы, которым суждено было целовать, ласкать, наслаждаться, потрескались и потеряли свою трепетную живость. Дориан смотрел на себя со стороны, ужасаясь тому, как одна секунда перевернула все. Худое, дряхлое тело осталось лежать на полу, проткнутое кинжалом с той особой жестокостью, с который судьба любит насмехаться над своими жертвами. На портрете вновь сияет улыбка, выведенная аккуратной и неторопливой рукой художника, голубые глаза горят восторгом. На портрете красуется еще юный Дориан Грэй, пока еще не отравленный сладковато-горьким ядом умело произнесенных слов. Зачем ему смотреть на свое тело? Зачем глядеть на свои деяния, которые теперь запечатлены на его лице, его некогда прелестном юношеском лице, а не на преступном, мистическом портрете? Неужели это его кара? Вечно видеть перед глазами это ужасное старческое лицо? Но нет, свет уносит его, забирает в тепло. Почему тепло? Неужели он заслужил этот свет даже после всего, что он совершил? Пусто. Совершенно пусто, ни души вокруг. Только свет и тишина, не гулкая, как бывает в больших и пустующих помещениях. Он хочет увидеть себя, убедиться, что он все еще есть, что он существует. По одному его желанию из пустоты, словно сотканное из мельчайших частичек, в воздухе появляется зеркало. И в нем Дориан видит себя. Такого же старого, такого же немощного. Со вздутыми венами и поседевшими волосами, с обвисшей кожей и морщинистым лицом. Из почти что бесцветных глаз капают слезы. Неужели ему суждено остаться таким в вечности? Лицезреть выпадающие серебристые волосы и потрескавшиеся ногти на руках, которые не спасли никакие масла, никакие настои. Ужасаться движениям, которые потеряли свою грацию и силу. На плечо опустилась рука. - Ты удивлен? Когда это происходит медленно, не успеваешь заметить, как изменения следуют одно за другим, - Бэзил подошел к зеркалу, которое мгновенно расширилось, чтобы вмещать в себя двух человек. Дориан пораженно распахнул глаза, вздрогнув. Бэзил в зеркале улыбался, чуть грустно, но светло и легко. Он устремил свой взгляд в глаза старика, словно бы видя в них то, чего сам Грэй заметить не мог. - Бэзил? Ты?.. Почему?.. – дрожащие губы отказывались двигаться, все слова застыли на кончике языка, не смея сорваться, потому что иначе они перерастут не то в стон, не то в негромкий всхлип. - Почему я здесь? Потому что я ждал тебя, Дориан, - старик, наконец, нашел в себе силы обернуться. Бэзил Холлуорд, смотревший на Дориана, выглядел гораздо моложе того Бэзила, которого старик запомнил в последний раз, которого он… - Не беспокойся, я простил тебя, Дориан, - улыбнулся художник, ласково касаясь его щеки, словно она не была дряблой, покрытой складками, словно она была все той же нежной, румяной, какая была запечатлена на портрете. Красота – это все что у него было. Так думал Грэй. Или так его заставили думать? Может быть, что-то все-таки скрывалось в глубине его по-юношески доверчивой и наивной души? Что-то, что сейчас позволяет Бэзилу ласкать его лицо кончиками пальцев, не морщась от вида старости. Старик невольно отшатнулся. Как так можно? Зачем? Почему не зол? Почему ласков? Опустив голову, Дориан с закрытыми глазами стоял, прислушиваясь к тишине. Что он надеялся услышать в ней? Ответы на те вопросы, которые задал сам, и ответ на которые он и так прекрасно знал? Мягкие губы прикоснулись к его лицу, стирая капли слез, и вызывая новые, смяли потрескавшиеся губы старика. Ладони касались волос, слегка спутывая их, вороша. На мгновение, на одно мгновение Дориан Грэй почувствовал, как его тело вновь наполняют силы, разливаются по венам, заставляют кожу пылать, а тело - желать. Мгновение улетучилось, испарилось так же быстро, как появилось зеркало. Дориан не мог заставить себя взглянуть в глаза Холлуорду, боялся увидеть в них объяснение его прощению, его нежности. Боялся. И все равно поднял взгляд. А после не осталось ни капли разума – руки Дориана притянули художника к себе, губы нашли другие, жадно впиваясь, вбирая в себя каждое движение, каждый вздох, каждое чувство. Бэзил не хотел противостоять такому напору, не мог отказать себе в удовольствии насытиться своей музой, своим вдохновением, своей горячей и такой несчастно окончившей свою жизнь любовью. - О, Бэзил… - выдохнул Дориан, укладывая голову на плечо мужчины. Руки художника скользили по спине, слегка поглаживая, губы едва уловимо касались светлых волос: слегка спутанных, мягких золотистых локонов, рассыпанных по плечам. - Мой Дориан… - мягкий шепот коснулся уха горячим дыханием, отчего щеки Грэя залило ярко-красным, делая их похожими на нежные лепестки, сорвавшиеся с цветка от легкого дуновения ветра. Тонкие пальцы прикоснулись к щеке Бэзила, слегка поглаживая ее, очертили линию тонких полуоткрытых губ. Мягкие подушечки пальцев скользили по линии носа, коснулись прядей волос, спадавших на лоб. Длинные ресницы на мгновение скрыли взгляд ярких, удивленных глаз. Пальцы исчезли, сменившись губами. Поцелуй. Еще один. И еще, и еще – Дориан не мог остановиться, он желал снова и снова целовать Бэзила, нетерпеливо касаться, притягивая ближе, удерживать руки художника за запястья. Делать все то, чего не позволял себе никогда с этим человеком. И ощущать счастье, разливающееся в груди, свободу от запретов, от чужих слов, взглядов, рук, правил. Чувствовать… Целовать... Касаться… Доверять… - Бэзил… - ощутить горячие губы на своей груди, скользящие вниз. Отдаться ощущениям, которые никогда еще не были столь яркими, столь насыщенными. Дориану казалось, что он чувствует дуновение ветра, но мысль о том, откуда он мог взяться, не успела укрепиться в голове. Ее вытеснило удовольствие, которое разлилось по телу, затопило разум, дало волю желаниям. Оно двигало пальцами, которые путались в волосах, зубами, которые прикусывали губу, веками, которые слегка подрагивали - всем телом, заставляя его двигаться навстречу своим желаниям. Сладкое марево окутывало Дориана, завершало симфонию наслаждения, созданную умелыми руками и нежными губами. Откуда все эти желания взялись здесь, за гранью? Откуда все эти ощущения там, где, как всю жизнь считалось, им запрещено быть? Они здесь, и именно они являются частью того, что называется душой, они довершают прекрасную композицию, очищают ее от земного, наполняя божественным. Заставляют губы целовать, а пальцы касаться. Помогают прогибаться в спине и держаться, чтобы не упасть за грань, хотя падать уже некуда. То, что во все времена считалось низменным и недостойным, оказалось ключом к той самой загадке, которая мучает людей уже сотни лет – «что же есть человеческая душа?» Голос не слушается, не позволяет даже шептать горячие признания, за них это делают тела, которые общаются своим собственным языком, недоступным для разума. Дориан не ошибся – это действительно ветер, он уносит их, растворяет в себе и в то же время окутывает, словно кокон, пронося над секундами, минутами и часами. Пока хватает сил прикасаться, пока хватает сил целовать и шептать в безумном бреду. - Бэзил… - упасть, обессилев, и в то же время, будучи полным сил, обхватить руками и почувствовать ответные объятия. Уже не важно, насколько эти руки красивы. Неважно, насколько золотисты волосы или красны щеки. - Дориан, - по нежной щеке скатилась слеза но тут же высохла. Ей больше нет места в горячем теле и горячей душе. - Я все понял, мой дорогой Бэзил, - тихий выдох словно бы в самое сердце. Секунда молчания, показавшаяся вечностью, - Я люблю тебя.