Чистовик

Я помню твой голос. Всегда. Помню его тембр, его мягкость и жесткость, его холодность, его теплоту, его интимность - все. Все, что ты когда-либо говорил мне. Например, то, как ты надерзил Бого, когда он надавил на меня, как ты был зол, когда я сказала ту непроходимую глупость на интервью, как успокаивающе и ласково звучал твой голос, когда мы с тобой помирились. Я все помню. Но это те вещи, которые я люблю и которые я хотела бы помнить всегда, независимо от того, плохие они или хорошие. Просто они были нашими. Только нашими и ничьими больше. Потому что после того, как ты сам стал полицейским и моим напарником, только наших с тобой вещей почти совсем не стало. Работа, работа, работа, бесконечные вызовы - профессионалы-то всем и всегда нужны, - перестрелки и, частенько бывало, убийства. Вся темная изнанка Зверополиса - огромного, многовидового, противоречивого города - стала нашей повседневностью. Насильники, маньяки, убийцы, повёрнутые на всю голову звери, о которых всегда умалчивает наше правительство, все они сваливались на нас, на полицейских. Конечно, такая работа быстро убивает какие-либо светлые идеалы. Поддерживать порядок - это зачастую не давать детям конфетки и вещать на конференциях о мире и дружбе. В основном это вычисление и уничтожение порочащих общество элементов. Ты всегда был лучше меня знаком с этой стороной города и старался уберечь меня, глупую наивную зайку, от всей грязи этого мира. Много, много лет, пока сам не был обглодан этим до такой степени, что сам начал буквально сходить с ума. Ты был добрым - всегда, при любых обстоятельствах, даже с теми, кто этого не заслуживал, но в первую очередь ты был сильным, гораздо сильнее меня, и принимал удар всегда первым. Например, ты всегда сам разбирался с задержаниями, ухитрялся допросить так, что выжимал из подозреваемых все до нитки, что никому из наших прямолинейных огромных коллег не удавалось. Уходил потом из отдела опустошенный, дрожащий, вымотанный и вздрюченный до чертиков, и я пыталась помочь чем могла: занимала тебя разговорами, далекими от работы, доставала по мелочам чисто ради того, чтобы ты выговорился, носила на работу еду с дома, чтобы ты не забывал о нормальном питании, заставляла тебя соблюдать режим и высыпаться. То, что мы потом съехались, выдумав какую-то глупую причину типа удобного взаимного эксплуатирования и сдельной платы за аренду, никого не удивило. Все исключали саму возможность проявления межвидовых отношений. Почему же? Я считаю, что это глупо - искать себе какого-то кролика, чтобы наплодить двести детишек просто потому, что я сама уродилась крольчихой. Мысль о тебе, обхаживающем каких-нибудь распущенных лисичек в своем неблагополучном лисьем квартале, меня бесила, и я заранее устранила все возможности возникновения подобного, сама также отрезая себе все пути назад. Причина была проста: я была абсолютно уверена в том, что ты мне нужен. Что я нужна тебе. Что не нужно быть одного вида, чтобы стать для тебя единственной; что не нужно быть хищницей, чтобы понимать тебя. И я помню твой голос. То, как ты с трудом просыпался по утрам, как пел в душе, думая что я не слышу, как шутливо переругивался со мной по пути на работу. Я помню, как ты загнанно, хрипло дышал после того, как задерживал Шакалиса, маньяка с полностью выбитыми зубами и вытекшим левым глазом, который обожал перерезать по вечерам глотки маленьким ягнятам, кроликам, козлятам, а потом фотографировать их и выкладывать в интернет с разных стационарных компьютеров, постоянно меняя локацию и социальные сети. Я помню, как ты вытряс душу всем нашим программистам, а потом, когда Шакалиса обнаружили, ты ворвался в этот бар с какой-то дубинкой наперевес. Если бы я не прочитала потом материалы этого дела, то никогда не поверила бы, что голову зверю можно превратить в кровавое месиво какой-то резиновой скалкой за пару минут, пока не приехали другие полицейские. И, хоть тебя потом прикрыли, ты долго не мог отойти от этого: замкнулся, ни с кем не разговаривал, смотрел диким зверем, чуть ли не рычал на обращения и просьбы. Я тогда выпросила для тебя отпуск и принялась лечить тебя. Чем же? Ласковыми словами - от сухих строчек протоколов; прикосновениями - от попыток преступников сопротивляться; мягкой темнотой комнаты - от холодного света монитора. Тогда я и узнала, что твой голос может быть тихим, глубоким, раскрывающим, цепляющим, сжимающим изнутри, притягивающим, заставляющим выключить сознание и отдаться в твою власть. И я знаю, что мы всегда были бы вместе, и дело тут не в вызове общественному порядку, а в нас самих. В том, что мы хотели быть друг с другом, не как возлюбленные, любовники, супруги, родители. Просто быть вместе - без этих обязательных клише. Никакое клише нельзя навесить на то, как мы любили дурачиться по вечерам, смотря глупые комедии; как мы могли проболтать часы напролет, свернувшись клубочками под одеялом; как ты смотрел на меня своими невозможными глазами, как я могла провести часы, всего лишь изучая тебя, пока ты спишь. Дружба-привязанность-родство-единение душ. Дружба, когда ты мог сорваться с другого конца города, если улавливал в моем голосе хоть намек на плачущую интонацию; особое родство, когда ты заботился обо мне во время болезни, пока я распускала сопли по колено; что-то непонятное, когда мы спали в одной постели, вдыхая запах друг друга, касаясь лапами, носами, хвостами, а потом мирно засыпая. И как порой я ненавижу свою работу, ради которой, по сути, существую. Ведь ты сам как-то сказал мне, что я слишком чистая, наивная, добрая для этого преступного мира, а что ты сам слишком много всего перевидал, чтобы жить с чистыми помыслами. Потом ты начал говорить какой-то бред о том, что судьба таких, как мы, "слишком много думающих", решена уже с самого начала. Что кому-то из нас предстоит умереть, и этот кто-то будешь ты, потому что я спасу еще множество жизней, а ты - слишком замаран для этого. Как черновик, с которого можно, однако, переписать на чистовик что-то полезное. И ходил к нотариусу, узнавал цены, улыбался своей фирменной улыбкой на мои взгляды, успокаивающе чмокал в нос. "Я просто хочу, чтобы ты помнила обо мне. Чтобы ты, именно ты могла вспомнить обо мне, каком-то лисе Нике, как о том, кто когда-то был близок к тебе. И я знаю, что ты выйдешь замуж, заведешь кучу детишек и наконец уволишься с этой работы, потому что ты слишком чиста для всей этой грязи. Я знаю это." Я помню твой голос. Всегда. Он стал для меня примером для подражания. Я знаю, что мою силу не может выдержать ни один подчиненный, ни один преступник, потому что я переняла от тебя знание о том, как давить на зверей - трезвыми разговорами, угрозами, лестью, панибратством, заступничеством, ледяным равнодушием и много чем еще. Я каждый день прихожу в пустую квартиру, ставлю напротив еще один прибор, расстилаю постель на двоих. Я оставляю твой личный шкаф нетронутым, и лишь иногда позволяю себе вдохнуть исчезающий запах одеколона с твоей окровавленной рубашки. Ты никогда не ошибался ни в чем. Это было просто не в твоих приоритетах - совершать ошибки. Но насчет меня ты ошибся. Я не завела семьи, не стала матерью, не уволилась с работы. Я впитала часть тебя, стала как-то... грязнее, что ли. Я взяла на себя роль карающего закона. Может, в какой-то степени я и есть тот чистовик, переписанный с тебя, Ник.