Деревня

Степан Иванович мужик хороший, с руками, работящий. И в хозяйстве всё ладно да на своих местах, и работает с утра до вечера на своём грузовике, вот только с женой не повезло. Экая оторва досталась, всё ей мало, и всегда из себя недовольная. Живёт не тужит, в достатке, дом Иваныч ей построил из красного кирпича, двухэтажный. Летом по утрам, выходит в коротеньком халатике на балкон, тьфу, голым задом сверкает перед Русланом — напарником Степана, работающим с ним на Камазе. А хозяин и не видит, как вертихвостка из него рогатого делает, прихорашивается и долго вертится перед зеркалом, когда узнаёт, что Руслан у них остаётся на ужин, и как жмётся к черноглазому, думая, что никто не замечает. Сдаётся мне, не своего сынишку Степан воспитывает, нагуляла бессовестная, как пить дать, с этим татарином. Но моё дело — сторона. Моё дело скотинку в порядке держать, стельную коровку и коз, да по хозяйству помогать Иванычу, за это он и платит мне, и комнату для жилья в доме выделил. Вот и сегодня встал в пять часов, корма задал скоту, коз подоил. Управился, сижу на ступеньках, курю себе спокойно, а из дома доносится ругань — молодуха с утра пилит мужа, неймётся бабёнке. Приструнить бы распоясавшуюся девчонку, призвать к порядку и показать, кто в доме хозяин. Едва успел ноги подобрать, как встрёпанный Иваныч выпал на порог. — Ты чего здесь, Митька, подслушиваешь? Скотину накормил? — спросил он, застёгивая куртку, путаясь в петлях. — Больно надо мне, и так вся улица слышит небось. Накормил, не волнуйся, я своё дело знаю, — ответил я, туша окурок в консервной банке. — Пожрать бы чего, Иваныч? — Сам приготовь, Верочка сегодня не в духе. До вечера.— Попрощался он и, стуча кирзачами по дорожке, ушёл в гараж, выгонять Камаз. Прихватив бидон с молоком, я направился на кухню. Съел наспех приготовленную яичницу, помыл посуду, киснувшую в раковине с вечера, и принялся разливать молоко в банки, не пропадать же добру. Вере Альбертовне некогда, впрочем, как всегда, одной рукой кормит малыша, в другой держит телефон и жалуется то ли маме, то ли подружке на свою безрадостную, унылую сельскую жизнь. Вот бестолковая фифа, ей ли ныть и жаловаться? Дом — полная чаша, муж любящий, работящий, для семьи старается. До чего же бабы бестолковые бывают, не ценят своих мужиков. — Это вы, Дмитрий, — раздалось за моей спиной. — Позавтракали уже? — Вера подошла и стала наблюдать за мной, прислонясь локтем к холодильнику, от чего её грудь чуть не выскочила из глубокого выреза шёлкового халата. — Странный вы, Дмитрий, молчите всё время. А мне так скучно здесь и одиноко… — пристально глядя на меня, протянула молодая хозяйка, накручивая на палец крашеный локон, выпавший из причёски. Я поморщился от её взгляда и продолжил лить в банку молоко. Терпеть не могу баб, особенно таких, как эта, сук, одним словом. Мужчины мне нравятся, гей я, чего уж там скрывать. Но не такой, как эти разряженные клубные пидоры, вы не подумайте, я нормальный парень, но немножко гей. Да и был у меня всего один любовник. Пашка, бабы Нюры внук, из города на каникулы приезжал прошлым летом и соблазнил меня, змий. Ну и пробегали мы тогда с ним на речку всё лето, там было где спрятаться, чтоб не шокировать местное население, я знал укромное место. Ох и силён был Паша, ладный такой, высокий, брал меня смело и сильно, аж дух захватывало, но лето кончилось, Павел мой уехал, и ни звонка, ни смски с тех пор. Теперь я здесь, у Степана Ивановича работаю. Место хорошее, платит исправно, да и поглазеть на него могу в любое время. Нравится он мне. Крепкий, широкоплечий, с сильными, умелыми руками и лучистыми глазами, но я держусь и не выдам себя ни за что. Видимо, Вера Альбертовна поняла, что от меня не добиться того, на что она намекала посредством своих голых грудей, и с обиженной миной удалилась в гостиную. А я, облегчённо вздохнув, вышел во двор и занялся своими обязанностями, с нетерпением ожидая вечера, когда Иваныч вернётся с работы и зайдёт поинтересоваться, как дела у нас в хозяйстве. Степан пришёл с работы уставший и первым делом во двор, даже в дом не зашел, Альбертовна уже четвёртый день пилит. В разговорах о хозяйстве преображаться стал, светлеть лицом, отдыхает как будто, а я любуюсь им, отрадно становится на душе от тёплых глаз и заботливых рук, которыми он гладит Маню, корову нашу. Она, чувствуя доброту, доверчиво подставляет круглые бока ласкам и норовит лизнуть тёплые руки, пахнущие бензином и пылью. Люблю слушать Иваныча, много нового и интересного узнаю от него, умный он, трудолюбивый. Решили, завтра самое время на покос съездить, сено привезти, которое мы давеча скосили и оставили сушиться. Погода не подвела, утро выдалось ясное, на небе ни облачка, и Газелька завелась с пол-оборота. Дорогой Иваныч молчал, задумчиво и невесело: стало быть, так и не помирились с Альбертовной. Спал он на диване, я сам видел, и прямо злость взяла на Верку: за что она взъелась на него, не понимаю, жалко мужика, извёлся весь. И я помалкивал, не хотел ставить его в неловкое положение расспросами, да и не моё это дело. На лугу раздолье, на сколько хватает взгляда — простор и солнце. Степан взял в руку пучок сена и скрутил, определяя, достаточно ли высохло, и остался довольным, когда стебли при скручивании немного шуршали, а пучок разворачивался медленно и не полностью. Приступили к сбору. Иваныча, видимо, спина беспокоила, часто растирал больное место, но упрямо продолжал работу, не охал и не ленился. Я же старался облегчить ему труд и больше захватывал сена, помогал. К обеду управились, погрузили в кузов, отвезли домой и перетаскали под навес возле сарая. — Поясница болит, сил нет. Митька, баню-то топил? — спросил Иваныч, разминая натруженную спину. — Топил и воды натаскал. Извольте попарить спинку, Степан Иванович, — шутливо ответил я. Смутился Иваныч, улыбнулся впервые за день и ушёл в баню. Закончив с делами, я присел на лавку у бани и закурил. А солнце тем временем село на самый край земли, улеглось между деревьями и меркло, догорая. Ушла дневная духота, ласковый ветерок обдувает вспотевшую шею и пробирается под рубаху. Где-то вдалеке деловито ворчит чей-то пёс, надрываются сверчки, пахнет парным молоком, землёй, сеном, и мне, как детдомовскому, думается, что так и должен пахнуть настоящий дом. Спокойно и хорошо на сердце. Как всё это можно не любить? — Ты здесь ещё? Чего там комарьё кормишь? Давай сюда, посидим, выпьем, — предложил Степан, ставя на стол бутылку. Обычно он не пьёт, да судя по всему, совсем невмоготу стало с женой, и работа на ум не идёт, и хлопоты хозяйственные не в радость. — Не пью я,  — напомнил Иванычу, но в беседку, соединенную с баней, зашёл. Действительно не пью, курить курю, а вот спиртное не употребляю. Иваныч когда спину надорвал, нанял меня в помощники, строго сказал, что пьяных не уважает, да и скотинка не любит запах алкоголя. Разморило, захмелел с непривычки Степан, угрюмо замолчал, опустив голову, и до того жалко стало мне его, что в душе защемила тоска, и страсть как захотелось утешить горемыку. Не смог я устоять, поднялся из кресла и присел у его ног. Была не была, а если в морду даст — так мне и надо будет. Степан очнулся и непонимающе уставился на меня. —  Митя, Дмитрий, что ты… — прошептал он и подобрался в кресле, вставая. Я уже не мог остановиться, забыл все свои обещания и клятвы, единственное что меня сейчас волновало  — он. Только бы не оттолкнул, не остановил, не сбросил мои руки. Осторожными движениями развязал пояс его махрового халата и откинул мягкую ткань в стороны, обнажая тёплое, чистое тело. Ладонью коснулся гладкой груди, тронул рёбра, живот и провёл пальцами вниз и вверх по твердеющему члену, глядя в ошалевшие и пьяные глаза Степана, а другой рукой подтолкнул на спинку кресла. Он подчинился, расслабляясь откинулся назад, смущённо прикрыл глаза и выдохнул носом, чуть раздвигая колени, пуская меня ближе. Степан пах баней, мылом, берёзовым веником и собой. Я склонился к его члену, лизнул и вобрал его в рот, прислушался к реакции и дыханию Степана. Шумно втянув воздух, он порывисто и нетерпеливо подался бёдрами навстречу влажному рту. Мне понравилась его реакция, и я взял глубже насколько смог. Выпуская член изо рта, я облизывал головку, проводил по сомкнутым губам, щекотал языком и с наслаждением слушал Степана. Дыша коротко и часто, он сдавил мои бока коленями, прося большего. Ещё несколько глубоких движений и он замер, сжимая мою влажную шею, выплескиваясь в горло, обалденно и до капли. Некоторое время Степан потрясённо молчал и смотрел в потолок. Я зашевелился, вытирая рукавом губы и подбородок, отполз, вставать было как-то неловко, собственный стояк упирался в брючину, с азартом требуя внимания. Иваныч встал и, не глядя на меня, пошатываясь на нетвёрдых ногах, вышел, оставив гадать, что будет дальше. И вот уже несколько дней Степан Иванович разговаривает со мной только в случае крайней необходимости. Утром не завтракает, а за ужином прячет глаза. Мне самому из-за этого происшествия неловко и стыдно, уже тысячу раз пожалел, что не сдержался тогда и так необдуманно накинулся на него. И теперь я, как осужденный, со страхом жду своего приговора. Уволит, выгонит взашей к чёртовой матери! Да что-то медлит он с решением… А я так скучаю по нему. По тёплому голосу, по искорке в его глазах, по нашим разговорам, когда я, открыв рот от любопытства, слушал, восхищаясь умом и талантами моего Степана. Эх, вовремя надо закрывать рот и сдерживать свои порывы. А тут ещё, как на грех, Паша приехал погостить у бабушки и, разумеется, зашел ко мне повидаться. Длинноногий и босой, в обтягивающих крепкий зад джинсах, блестел синими глазами из-под тёмной чёлки и приглашал на речку искупаться. Настаивал, приятно касался меня своими загорелыми в солярии руками, улыбаясь прикусывал соблазнительные губы, искушая. Говорю же, змий. Отказал я Павлу потому, что… Потому что, в общем. Обстановка в доме затихла. Как перед бурей, знаете, повисает такая душная, томительная тишина, от которой звук грянувшего грома становится более неожиданным и зловещим. Гром грянул ближе к вечеру, и дом содрогнулся. Плач малыша я услышал даже в коровнике и пришёл посмотреть, в чём дело, а там… Машина у ворот, чемоданы, шмотки, сумки, бесящаяся со всем этим барахлом хозяйка и… Степан в эпицентре, бледный, нервно курит, сидя на леснице, и молчит. Перед тем, как уйти, я заметил его подрагивающие пальцы, складку, залегшую между бровей, и уставшую спину. Буря в виде Альбертовны гремела, бесновалась, нанося урон, сгибала спины и ломала судьбы, и вдруг хлопнула, кажется, всеми дверями разом и ушла. Я услышал шаги и обернулся, ставя к стене вилы, которыми раскладывал сено у коровы. — Она сказала, что ребёнок не мой, и даже не знает, чей… — произнес он и как-то затих, всё ещё переживая события. — Я выгнал её. Я, конечно же, хотел броситься к нему, поддержать, успокоить, но боялся шелохнуться и поэтому стоял как идиот со словами, застрявшими в горле. — Ты во всём виноват! — рявкнул он, подходя ближе. — Что? — спросил я, не понимая. — Ты и твой ненасытный рот! Да я думать больше ни о чём не мог, как о твоих похабных губах. Сорвался, когда она в очередной раз закатила скандал на пустом месте. Если бы не ты… Я бы не узнал, что сын не мой… — под конец его слова прозвучали тихо, как будто он размышлял вслух. Я дал ему время осознать случившееся и сказанное им, терпеливо ждал просвета в его глазах и голове. — Ты спишь с Пашкой? — спросил он, подозрительно и… ревниво. — Что? — недоумевал я, ещё больше путаясь в Степане. Я никогда не слышал таких ноток в его голосе. — Да что ты заладил?! Я видел, как он тебя лапал. Я запрещаю! — сверкнув глазами, проорал он. — А то что? — нарывался я. Эх, будь что будет, и я бросился в степановский омут, утопая в его резких и злых объятиях, с головой и навсегда. Его руки прошлись по моим бокам, зло рванув полы рубахи, отчего пуговицы, как горох, разлетелись в разные стороны, оголил живот, а потом сдёрнул с плеч и повернул спиной, утыкаясь носом мне в затылок. Рубашка повисла на руках, сковывая движения, и я, не помня себя, стянув ненужную вещь, прильнул спиной к Стёпиной груди, а попой к паху. Кстати сказать, там у него всё было уже готово, я ощутил его твердость и нетерпение, заводясь ещё больше. Жадно цепляясь за его футболку, я вертелся в его руках, прогибаясь, и пошло тёрся задом, почти умоляя его не останавливаться, снять, наконец, эту грёбаную футболку и дать мне коснуться его тела, и насладиться этим в полной мере. Я так долго ждал этого, меня мелко потряхивало, и я не верил в происходящее, но накрывшая мой пах смелая ладонь Степана вернула меня в настоящее и напрочь погубила мою сдержанность и остатки терпения. Я со стоном шагнул к куче сена. Сапоги, джинсы и бельё затерялись в сухой траве — плевать, — и я, стоя на коленях, уже дёргал молнию на его брюках, освобождая заждавшийся моего внимания член Степана. Горячий и подрагивающий, он вывалился прямо мне в руку соблазнительно блестя головкой, нестерпимо захотелось слизать всю смазку и принять его до самого горла. Наклонившись, я мазнул им по своим губам и услышал Стёпин всхлип-вздох. — Чёрт, возьми его, я больше не могу терпеть. Придерживая одной рукой орган я взял до половины, обвёл языком и выпустил, позволяя скользнуть по нёбу, и чуть задел кромкой зубов. Снова всосал, втянув щёки, и на этот раз глубже. Сжимал, ловил губами и глотал, срывая стоны удовольствия с любимых губ. На мгновение остановился, смазав слюной два своих пальца и, чуть расставив ноги, стал вводить в себя, сначала один, а затем и второй, при этом жарко насасывая Степану. Почувствовав момент его скорой кульминации, я поднялся с колен и снова повернулся спиной, прижимаясь задом к члену, потёрся, зажимая между ягодицами его упругий и жаждущий ствол, совсем потеряв стыд и отбросив стеснительность. Внезапный толчок в спину, короткое падение, и я уткнулся щекой в колючее сено, и с задранным задом едва успел нашарить и смазать себя ''Зорькой''*, не идеальный вариант, ну хоть что-то, как Степан, взяв меня за плечи, вошёл сразу и до конца, срывая злость. Я даже вскрикнул от боли, зажмурился и дёрнулся. Это отрезвило Степана, его злость и резкость схлынули, и он замер во мне, давая привыкнуть к его размеру. Целовал мои лопатки, гладил плечи с порозовевшими следами от хватки, тянул волосы на затылке и покусывал мочку уха, шепча слова утешения. Было безумно приятно, я расслабился и стал отвечать на поцелуи и прикосновения. Поднялся на руках и спиной ощутил гладкость его груди, — он снял таки свою футболку — шершавые кружочки сосков и немного колючие скулы, царапавшие мне шею и щёки. — Стёпа, давай же… — просил я, раскачиваясь, ища ритм. Он двигался затяжно и мягко, почти выходил и снова заполнял меня собой, поддерживая за живот и бедро, а я встречал толчки и плавился на нём, вокруг него, от него, неприлично стонал и ничего не мог с этим поделать. Размеренность сменилась энергичностью и дерзостью. Стремительные и отрывистые движения приближали нас обоих к развязке, и я кончил, скуля и содрогаясь, и тут же Степан сдавил мои бёдра, изливаясь тёплыми струями в мой сжимающийся зад. Истома и слабость объяли меня, острая травинка колола нос. Я лениво отвёл её и открыл глаза. Стёпа лежал рядом, закинув руки за голову, и хмурил брови. Положив голову на его живот, я растянулся рядом и ждал. — Я запрещаю тебе встречаться с Пашкой, — произнёс он. — Угу… — довольно улыбаясь, я перевернулся и влажно поцеловал его поджарый живот. —  Нет, серьёзно. — Живот дёрнулся и напрягся. — Стёп, я люблю тебя… — выдал я и замер, трусливо зажмурившись. И тут раздалось протяжное мычание коровы. Маня беспокойно переступала с ноги на ногу и шумно дышала. Нас как подбросило. Путаясь в брюках, Иваныч босой бежал к ней, на ходу застёгивая ширинку. Я долго не мог найти джинсы, плюнув, схватил рубаху и поскакал за ним, сверкая голой задницей. — Всё хорошо, не паникуй. Всё идёт как надо. Вот уже копытки и голова, она сама справится, — успокаивающе сказал Иваныч, расстилая чистую ткань на пол. Об отёле я знал только теоретически и страшно волновался всё это время. Тридцать минут показались мне вечностью. Я позеленел от тошноты, глядя на муки бедной Маняши. — Экий ты впечатлительный, Митька. Айда, выйдем на воздух. Оставив меня в ночной прохладе, он вернулся в коровник. Полегчало. Зайдя в сарай, я услышал как Иваныч разговаривает с новорожденным телёнком, и такая нежность меня взяла, глядя, как он кормит из бутылки малыша, что защипало в носу. — Ну, что встал, мне помощь нужна. И надень ты штаны! Через пару часов, накормив и устроив мамашу и телёнка, мы сидели на ступеньках дома. Я молчал и жался к боку Степана, ожидая когда он докурит. Ночь тихая, лишь лунный свет на плечах и моя ладошка в его надёжной руке. Хотелось крикнуть, чтоб все знали, как я счастлив сейчас, сидя рядом с ним и глядя на отражение звёзд в его глазах. — Вот оно как бывает. Потеряв одно, приобретаешь другое,— задумчиво произнёс Стёпа, крепче сжимая ладонь.