Dependant

      Когда-нибудь он появляется в каждом городе — огромный цветастый шатёр, повыцветший и истрепанный, но такой яркий в сиянии разноцветных фонариков, обступленный с одной стороны стеной таких же цветастых фургончиков. Один из них — самый яркий, со свежеокрашенными золотыми буквами, — касса, где любой ребёнок или взрослый может купить не за самые великие деньги невзрачный билетик на музыкальный спектакль заезжего театра.       Постановка незатейлива, и в чём-то даже скучна, особенно взрослым — спектакль-то всё же детский. Да и актёрский состав в повидавших жизнь вручную залатанных костюмах не особо многообразен. И всё же, ни в один из тех немногих дней, которые театр проводит в городе, зал не пустует: публика не упускает возможности посмотреть на своих любимцев.       Юный зритель обожает Арлекина — пламенно-рыжего, яркого, крикливого, с широкой улыбкой и звонким смехом, который может заразить даже самого угрюмого зрителя. Он вечно тащит кого-нибудь на подмостки, он любит катать детей на плечах, а ещё подбрасывать в воздух. Он харизматичен и хорош настолько, что высохшая от бурной семейной жизни дама, — зрительница в четвертом ряду и по совместительству мать троих детей, — в какой-то момент ловит себя на том, что и сама бы была не прочь покататься у него на плечах. Перед представлением, пока сцена пустует, можно посмотреть, как он глотает огонь.       Стоить увидеть её однажды — и ты придешь на все последующие спектакли, потому что пока есть возможность, хочется смотреть на неё снова и снова. Прекрасная девушка с редким именем Мальвина и голубыми волосами до пояса, с прозрачными глазами на пол-лица и истинно-фарфоровой хрупкостью, укутанной в легкие ткани юбок, оборок и рюшей. Красота даже самых дорогих фарфоровых кукол ничто перед ней, ведь она, в отличие от них, какая-то слишком реальная. Кроме её волос, похожих на кусочек неба, к которым руки так и тянутся, которые всё время ускользают. У неё есть Артемон — очаровательная, дружелюбная собака, чёрный пудель в красной жилетке, которого можно кормить, гладить и чесать за ушами. Который выполняет любые команды и благоговейно и преданно смотрит в глаза. Картина воистину идеальная.       А ещё есть Пьеро. Его, по большей части, не любят. Публика не любит неудачников, которые, на протяжении всего представления получая палками по рёбрам, напоминают о тяготах реальной жизни. Он вызывает лишь смех, как бы ни кривилось в скорбном выражении выбеленное лицо, как бы ни изламывались нарисованные черной краской брови и так же выкрашенные губы. Он — лишь темный, тонкий, вывернувшийся силуэт на большом шаре где-то на заднем плане афиши. И всё же, когда Пьеро, сжав на груди бледные руки, стоит на тощих дрожащих ногах на этом самом шаре и поёт, сдержать слёзы удаётся единицам. И сердце замирает, и из горла не рвутся смешки, дыхание вообще застывает, грозясь в любой момент сорваться так, как юноша в черном костюме с белым воротником, потому что когда он, захлёбываясь в трелях, зажмуривает густо накрашенные глаза, конец представляется именно таким. И аплодисменты скорее отчаянные, чем восторженные.       Пьеро лучше всех поёт и громче всех рыдает по ночам, прекрасно осознавая, что это не по-мужски. Воет так, будто представление продолжается, и получает за это. Только всё это не было представлением. Это был настоящий Пьеро, похожий на оголенный нерв — болящий, нарывающий, истерзанный и исколотый, исступленный, болящий всем существом. Балансирующий на грани безумия от собственных песен: они не унимали боль, они устраивали передозировку эмоций.       Изредка Арлекин может припомнить безукоризненно вежливого и тактичного черноволосого мальчика, появившегося в труппе. Горящего жаждой сцены и путешествий. Согласного на любую роль. Даже роль вечно битого — уж слишком хорошо он в ней выглядит. Всё это, безусловно, актёрская игра. Удары деревянными палками под хохот — тоже игра, правда, синяки настоящие, и не только от палки. Точно кляксы, расплывшиеся по белой бумаге кожи — синие, красные, чёрные, как его вечно растекающийся к концу выступления грим. Он накладывает его толщиною в палец, разрисовывает своё лицо со скрупулезностью художника, уверяя, что это сдерживает его. «Нихрена не сдерживает», — понимает Арлекин, видя, как после очередного выступления трепетную пташку всея театра просто разносит в клочья, и нарисованное лицо трескается и плывёт. И ноги, заплетаясь и подкашиваясь, несут его к умывальнику — умыться, захлебнуться, прийти в себя. Прийти в себя… Это что-то из области фантастики. Для Арлекина тоже.       Арлекин рядом не только на сцене с палкой. Он рядом всегда. Арлекин познакомил с каждым членом труппы. Арлекин научил, как гладить Артемона так, чтобы эта чокнутая шавка, прекрасно осознающая, когда выгодно кусать, а когда нет (иначе получит палок и не получит корма), не обглодала ему лицо. Арлекин пытался приучить пить успокоительные, видя, как кому-то постепенно начинает рвать крышу. Арлекин по началу бросал в ход весь арсенал шуток и подколов, дружеских объятий и похлопываний по плечу, а потом сам же вливал в трясущееся от одной только певцу известной горячки тело литры алкоголя. Иногда это помогало, иногда Пьеро сам хватал бутылки, и Арлекин тащил его опустошенного и обессилевшего из туалета в тесный фургон, где делил с ним одну кровать.       Пьеро спит на скрипучей кровати в тесном и сомнительной теплоты фургоне, спиной ощущая позвонки и лопатки рыжего Арлекина. Ему хотелось бы спать с Мальвиной, но со своих она берёт ещё больше, чем с других желающих, то и дело появляющихся у шатра после заката. Он любит её.       Он любит её до такой степени, что каждая буква в этом слове вмещает в себя его смысл не менее десяти раз. Любит так, что валится с ног, стоит ей пройти мимо — иногда со стуком на колени, иногда сползая по стене. Эта любовь вечно мученическим выражением зафиксирована на его лице и нарисована на нём поверх черной и белой краской. До безумной улыбки, от которой сводит челюсти, до прозрачных пресных слёз, которые берутся как будто бы без причины, до острой боли в сердце, до асфиксии. Обожает. Поклоняется. Любит, любит, любит…       Мальвину любят все. Днём — дети, после вечернего спектакля — за дополнительную плату. Фею с локонами цвета шпинели всё устраивает. Она спит на перине в своём фургончике. В шелке, в ворохе новых платьев и не одна. Пьеро посвятил стихотворение каждому её волосу из всех рассыпанных по подушке, каждой завитой прядке, накрученной на чей-то кулак. Он спел за всё время несколько сотен песен, которые были посвящены лишь ей, и пел он тем лучше, чем больше разрывало его от боли и безответности, и в пассажах, с кровью срывающихся из горла вместе со слезами — крики, которые по ночам он тщетно пытается заглушить собственным плачем. Он был для неё убогим, она для него святой — классическое соотношение.       Арлекину посчастливилось побывать в том фургончике. Не раз — так уж свезло. Это было весело, а смотреть в черные глаза Пьеро — невыносимо. — Зачем? — Спросил Арлекин как-то Мальвину, пытаясь понять, чего ему хочется больше: подставить затылок под ловкие пальцы, перебирающие его отросшие волосы, или ударить её по руке и перестать слышать в голове дрожащий шепот, ночь через две повторяющий как заевшая пластинка одно и то же имя. — Хочу в Париж. Аромат вокруг неё всегда флёрдоранжевый. В любом состоянии. От волос, от одежды, от тела. Пьеро его обожает. Арлекин в фургончике с мягкой периной больше не появляется. Забыв туда дорогу, слушает вместо исступленных стонов лихорадочные рыдания и даже учится под них засыпать.       Иногда шуту спится тихо и спокойно — свои обожатели находятся на каждого, и было бы странно, если бы у трепетного певца их не появилось. Новость, правда, оказалась настолько шокирующей, что Арлекин в первый раз схватился за палки вне сцены. В сравнении сцена в спектакле была ещё более понарошку. Он сыпал ударами и говорил, что Пьеро никто не станет держать, и все эти жертвы и дань сумасшествию совершенно бессмысленны. Ответ на это был предсказуемый: «Всё что угодно, лишь бы рядом с ней». В тот же раз хилый Пьеро сломал Арлекину его идеально ровный нос. «Шлюха с голубыми волосами» было явно лишним.       То, что Пьеро творит на подмостках, напоминает самоубийство. Публичное, драматичное, и очень красивое. Фанатичность и чистое страдание питают воздух под куполом шатра, и в какой-то момент это доходит не только до зрителя, но и до неё. И она восхищается им. Как актёром. И дарит ему улыбку. Девочка в голубом парике, вбежав прямо на сцену с букетом ландышей, утирает с лица Пьеро слёзы — и настоящие, и нарисованные, — и говорит, что если бы для неё так пели, то на месте Мальвины она выбрала бы его. Слезами он смыл грим окончательно. И написал пятнадцать стихотворений о том, что это был самый счастливый день в его жизни.       Самый несчастливый наступил сразу следом. Мальвина исчезла вместе с фургончиком, а следом за ней — Пьеро и весь стратегический запас спиртного. «Что ж я-то, блять, в Париж не хочу», — думает Арлекин, чувствуя, как жмётся к его спине упитое в хлам и наработавшееся сверхурочно, - во всех предполагаемых значениях, - тощее тело. Уже не костлявыми лопатками, а опухшим от ежечасных рыданий лицом. Пора заканчивать с этой психушкой. — Нет больше смысла. Уходи, бога ради. — Я останусь с тобой. — Тихо, с только ему присущим трепетом. Арлекин вздыхает и сжимает в ладони тонкие пальцы с выкрашенными в черный ногтями. Они холодные и дрожат. И всё же цепляются ответно. Арлекину это приятно. Это, и то, что он услышал.       Арлекин вспоминает о песнях, которые надо кому-то посвящать.       Арлекину становится страшно.