Земля под ногами

Иногда совладать с собой бывает очень тяжело. И Такао прекрасно знал, каково это: чувствовать, что ты тонешь, такой маленький и такой же, как все; ощущать, как вода заливается в легкие, не позволяя воздуху поступать в них; понимать, что ничего не можешь сделать. Только кричишь, а вода все льется и льется, глаза непроизвольно закатываются, открытые, но невидящие.

***

Тренировка сегодня действительно была тяжелой. Ооцубо гонял всех, особенно слишком уж шумного Такао. Мидорима его сначала даже предупредил, сразу заметив настрой капитана. Казунари лишь шутливо похлопал товарища по плечу, звонко рассмеялся и сказал, что это судьба у него такая: шуметь не только за себя, но еще и за Мидориму. Что ж, возможно. Позже, уже под конец занятия, когда капитан все же отпустил всех ребят домой, ежедневная норма мячей Шинтаро еще не была заброшена, а активность Такао истрачена, поэтому последний предложил сыграть один на один. Это было не очень удобно, при их-то позициях в игре, но интересно. Мидорима, как ни странно, не отказал, но даже приподнял уголки тонких губ в улыбке. Кажется, сердце Такао пропустило удар в тот момент. Сокомандники ушли, и Мидорима закинул первый трехочковый. Игра шла легко, даже весело, была некоторым расслаблением после тренировок Ооцубо несмотря даже на то, что играть приходилось с небольшими усилиями: пасовать было некому, принимать пасы - тоже. Так прошли полтора часа, и наконец все мячи были заброшены, а активность превратилась в огромную усталость и желание уснуть на несколько дней. Такао заявил, что, пока не отдохнет, в сторону душевых даже не посмотрит. И чистоплотный Мидорима последовал его примеру, присев на лавку и шумно выдохнув. Но через пару минут все же пошел в душ, увлекая за собой и Такао. Тот согласился мыться лишь потому, что в противном случае Шинтаро не стал бы его ждать. Вода расслабляла. Горячая, она сильным потоком падала на жилистое, ещё не успокоившееся после тренировки тело. Сгоняла грязь, липкий пот, усталость, но не потеряность. Такао вновь чувствовал себя обреченным. Стоило ему оказаться один на один с собой, он вмиг терял веселость (которая в последнее время слишком часто становилась напускной), а на её место приходило искреннее чувство непонимания и безысходности. Он даже не услышал, как Мидорима вернулся обратно в раздевалку. Он понял это, лишь когда закрутил кран с водой и не услышал плеска в соседней кабинке. Оглушающая тишина душевой слишком резко и слишком неожиданно упала на разомлевшего от воды и захмелевшего от мыслей Такао, испугав. Сколько он простоял, сокрушаясь над самим собой? Что, если Мидорима не стал его ждать? Но тот смирно сидел на скамейке, успев только переодеться после душа, и смотрел то ли в пустоту, то ли в себя. Казунари тоже переоделся, но Мидорима всё так же сидел, даже не собираясь уходить. - Что, Шин-чан, настолько устал, что даже пальцы не забинтуешь? - наверное, ехидность - второе имя Такао. Шинтаро хмуро глянул на товарища, но добрая усмешка разбила маску показного раздражения. И когда это он перестал себя контролировать? - Эй, Шин-чан, хочешь, я помогу тебе? Такао аккуратно опускается на корточки; носом он оказывается прямо напротив согнутых в коленях ног Мидоримы. Тот сидит на лавочке, с показным равнодушием наблюдая за медленными действиями напарника, и взгляд его прикован к темной макушке. Бомбардир сейчас в очках: легко может рассмотреть, насколько сильно растрепались волосы и насколько они мокрые после душа. Собственно, как и сам Казунари. Такао вымотан - от него, как и от Мидоримы, усталость исходит почти продольными волнами и, кажется, ощущается физически. Ответа не следует, но Такао в нем не нуждается. Аккуратно берет левую руку в свою, подносит к губам и застывает в нерешительности. Он слишком долго ждал, чтобы теперь отступить. До какого-то момента человек идёт по жизни уверенной походкой. Он - сам по себе, он - сам для себя. Он независим и счастлив. Но неожиданно, когда он к этому совсем не готов, земля уходит из-под ног. Или, быть может, исчезает опора, потребности в которой до этого никогда не возникало. Никто не знает, когда это случается. Это случается незаметно, протекает незаметно, но в один прекрасный момент становится понятно: земли под ногами больше нет, но одному мне её не вернуть. И ничего уже не изменишь. Такао объяснил бы влюблённость потребность в человеке именно так. Темноволосый совсем редко и тихо дышит, боясь сейчас всего. Его трясет уже от того, что Мидорима, его Мидорима, которым он так восхищается, сидит напротив и позволяет прикасаться к себе. Решившись, целует тыльную сторону ладони, прижимаясь губами и задерживаясь. Не понимает, что крупная дрожь бьет не только его, но и партнера тоже: Мидорима смотрит, не в силах отвести взгляд. Сердце, кажется, сейчас пробьет грудную клетку. Мидориме, который хочет стать врачом и знает, что такое невозможно физически, кажется, что оно уже сломало ему несколько ребер. Что же этот чёртов Такао творит? Казунари так же медленно отстраняется, поднимает взгляд на Шинтаро, и несколько долгих мгновений они смотрят прямо друг на друга: в этом безмолвном контакте - целая вселенная; в этих спокойных глазах - самое глубокое и буйное море; в ранее свежей голове - пустота. И, может быть, толика безумия. Безумием пропитывается абсолютно все в душной раздевалке: даже воздух, даже люди. А их головы наполняются бездумием. Такао первым разрывает зрительный контакт и целует каждый палец по очереди: проходит от кончиков к самому основанию, возвращается обратно и обхватывает горячими губами подушечки, чувствует языком ухоженные короткие ногти. Затем начинает посасывать, вбирая глубже, и доходит до второй фаланги - дальше не продолжает: боится показаться пошлым. Такао не знает, но Мидориме на ум это слово совсем не приходит. Он думает о том, что Такао выглядит очень красиво, даже эстетично. И смотреть хочется вечно. И чувствовать тоже хочется всю оставшуюся жизнь. Мидорима не может пошевелить пальцами; ему даже кажется, что они онемели; но почему тогда они ужасно горят, будто он слишком долго держал их под горячей водой? Электрические волны проходят сквозь тело, и Мидорима бы обязательно вспомнил физику, но образ Такао, ласкающего его пальцы, заполняет все сознание. Вопреки всему парень дышит спокойно, почти ровно, но уже представляет, как будет неловко и стыдно, если он вдруг застонет от удовольствия. Такао обхватывает кольцом губ уже безымянный палец, чуть-чуть посасывая, и проводит вокруг него языком несколько раз. Немного отстраняется, чтобы палец только касался губ, не более. И трепетно целует, будто самое дорогое, что у него есть. Напоследок черноволосый целует мизинец и отстраняется, не поднимая взгляд. Рука его, все это время державшая чужое запястье, безвольно падает. Он опускается на колени, думая, что все: вот он, конец. Конец всего: их дружбы, их команды, Мидоримы в его жизни. Самого Такао. Наступает тишина. Секунды тянутся непозволительно долго, сердце стучит непозволительно громко. Да и все здесь - непозволительно. Комок застревает в горле у обоих. Такао ждет, Мидорима же не знает, что ответить. Кажется, такое случается с ним впервые. - Я... - негромко начинает Такао, - прости, Шин-чан, можешь обозвать меня и прочитать лекцию о том, насколько это было неприлично. Я заслужил, - горько усмехается он, понимая, что на шутку это было совсем не похоже. Шинтаро молчит, подбирая слова, а Такао разваливается на клетки, на атомы, на самые мелкие частицы. Они умирают, как и его последняя надежда, и он почти может физически ощущать, как внутри становится пусто. Бывает же такое: из-за одного человека твой мир ломается и погибает за считанные минуты, оставляя после себя лишь кострище, только тлеющие угли и пыль, которая, поднимаясь в еще теплый воздух и попадая в глаза, приносит ужасную боль. Такао в глаз попала слишком большая пылинка, у нее даже имя есть. А потом Мидорима кажется спасителем, подкинувшим сухих веток и поворошившим остывающие угли, потому что, когда Такао все еще не решается поднять голову, он делает это за него. Тянется руками к лицу, осторожно кладет ладони на красные и горячие щеки и приподнимает, заставляя смотреть на себя. Такао правда будто оживает, как и все его клеточки. Парадокс. У Такао когнитивный диссонанс: ему кажется, или он правда снова чувствует силу притяжения? Лицо Такао охвачено двумя большими ладонями, двумя горячими ладонями, двумя любимыми и желанными ладонями. Кажется, его дрожь передается Мидориме. Нет, Шинтаро буквально высасывает из него энергию и силы. Иначе почему он ощущает свое тело настолько ватным? Шестой номер Шутоку тянет друга вверх, призывая подняться на ноги. Мидорима кажется высоким даже сидя, но в таком положении Такао все же приходится немного наклониться, чтобы их головы оказались на одном уровне. Они снова смотрят друг на друга в предвкушении: еще пара мгновений, и... Мидорима не выдерживает. Притягивает Такао совсем близко к себе, осторожно касается его губ своими. Не резко и страстно, а спокойно, чувственно, сначала они просто мажут друг друга губами, а потом их языки сплетаются в танце. Медленный вальс их языков перетекает (или все же перескакивает?) в горячее танго, потом наоборот, и это настолько фантастично, что ни один из них не смог бы описать все словами. Стоять так неудобно, Шинтаро заметил, как изредка переминается с ноги на ногу напарник. Поэтому он отстраняется, смотрит и отмечает, что губы у Такао до безобразия красные и припухшие, но ему это определенно нравится. - Эй, Такао, - сам Казунари невольно вздрагивает, слыша какой у Мидоримы голос, - хочешь сесть ко мне на колени? Внутри все взрывается, Такао не верит, что всё это происходит с ним. Мир взрывается. Он двигается немного вперед, чтобы, да, черт возьми, действительно сесть на его колени, но Мидорима останавливает друга, придерживая за локоть. И выразительно смотрит в глаза. - Хочу... - совсем тихо произносит Такао, выдыхая, - хочу сесть на твои колени, Шин-чан. На этот раз Мидорима позволяет, и Такао действительно садится ему на ноги, сразу же укладывая руки на затылок. Его буквально ведет, Шинтаро видит. Что может быть приятнее? Кто же знал, что сидеть на сильных и жилистых ногах своего товарища настолько приятно? Мидорима охватывает его талию, снова притягивает ближе, и перед тем, как снова получить долгожданный поцелуй, Такао аккуратно снимает очки и откладывает подальше: до куда рука дотянется, на самом-то деле. Мидорима целует, проталкивает язык глубже и с удовольствием отмечает, что ему совсем не противно "лизать друг друга", хотя раньше и думалось иначе. Такао отвечает, его ладони сжимают зеленые волосы на затылке, на макушке, и он даже не знает, куда еще их деть. Честно говоря, они оба не умеют целоваться и не знают, правильно ли делают, но мысли быстро улетучиваются: настолько это захватывающе, до дрожи приятно, так долгожданно. Хочется больше. Мидорима хочет написать у Такао на лбу, чтобы все знали, что он только его, что трогать его нельзя, что скапливаться вокруг каждую перемену и не пускать к Шинтаро - тоже. Желание опустить руки ниже растет с каждой секундой, и бомбардир с трудом подавляет его в себе. Зато проводит ладонями выше, оглаживая крепкую спину, скрытую лёгкой футболкой. Нужно, чтобы Такао перед ним был открытым полностью. Казунари вздрагивает, когда чувствует пальцы напарника на своей спине, прямо под одеждой. Так обжигающе близко. Шинтаро оглаживает выступающие лопатки, жилистые мышцы, а Такао так томно выдыхает в ответ на его действия. И это чертовски возбуждает. - Такао, - резко отстраняется Мидорима и ловит непонятливый взгляд сокомандника. Оба тяжело дышат. - Если мы не остановимся сейчас, потом будет уже поздно. - Я знаю, Шин-чан, я знаю. - Я серьезно, Такао. - Я тоже, Шин-чан. Шатен выглядит сейчас чертовски серьёзным - действительно редкое зрелище. И Мидорима засматривается, забывая, отключаясь от внешнего мира; а Казунари возвращает его в реальность: придвигается ближе, шепчет в самое ушко: - Шин-чан... Хочу тебя, Шин-чан. И в доказательство трется пахом о пах, выгибая спину, еще больше соблазняя. Мидорима теряет голову: он стаскивает с Такао футболку, отбрасывая ее куда-то на пол душной раздевалки; скользит пальцами по накаченному животу, водит по прессу, поднимается выше. Зарываясь в темные волосы на затылке, немного тянет назад, восхищаясь безупречным видом Такао, сидящего на его коленях. Казунари трясется от накативших чувств, но ласкает Шинтаро в ответ: сначала помогает снять майку и откидывает ее, а Мидорима впервые не обращает внимания на такой беспорядок; потом водит руками по спине, рвано целует в уголки губ, в щеки и даже в нос. Когда первое впечатление от случившегося немного угасает, а разум постепенно включается, от осознания того, что делает это с Мидоримой, Такао вновь погружается в пьянящую эйфорию, задыхаясь в плену чувств. Возможно, они сумасшедшие, но разве это важно? Мидорима смелеет, поэтому, когда его руки исчезают со спины, Такао хочется разочарованно застонать, но такую возможность Шинтаро предоставляет товарищу уже через секунду: крепко сжимает подтянутые ягодицы в больших ладонях. От неожиданности Такао вздрагивает, а затем издает тихий, еле слышный стон. Черт возьми, что может быть круче, думает он. Но Мидорима хочет слышать еще и еще: баскетболист сжимает ладони снова, мнет упругие половинки, наслаждается громкими стонами и выдохами в ответ. Глаза Такао прикрыты сейчас, вытянутыми руками он держится за плечи товарища, чтобы не упасть от накатившей слабости, а губы постоянно изгибаются при выдохе и вдохе. Еще Мидорима хочет видеть. - Такао, открой глаза, - и продолжает мять ягодицы, явственно чувствуя эрегированный член друга через шорты, - давай, посмотри на меня. Не сразу, но парень повинуется. Господи, думает Мидорима, может ли быть что-то прекраснее? Все лицо Казунари до неприличия красное, особенно щеки и губы. На лбу, между свисающих прядей, Шинтаро легко замечает капельки пота: так близко они находятся. Сбитое дыхание Мидорима ощущает прямо на своих губах и щеках: из-за того, что Казунари на коленках, они кажутся почти одного роста. По закону жанра Такао должен сейчас выглядеть до безобразия развратно. Однако же весь его вид кажется Мидориме безумно привлекательным, но ничуть не пошлым. Ястребиные глаза смотрят с каким-то обожанием, и Мидорима бы ответил тем же, да вот только не умеет, наверное. Поэтому он снова целует напарника в губы, лаская языком нёбо и ровные зубы. Такао отвечает, и обоим хочется, чтобы это длилось целую вечность. Создать бы одну вселенную на двоих. И они создают. Когда Мидорима аккуратно валит Такао на скамью, наваливаясь сверху, в его голове проскальзывает мысль, что кровать была бы куда удобнее. Но он с Казунари, и это на самом деле и значения большого не имеет. Когда тонкие губы совсем невесомо касаются шеи и выпирающего кадыка, Такао снова шумно выдыхает, оглаживая голую спину парня над собой. Пока они ласкают друг друга, их вселенная собирается по кусочкам. Шинтаро снова целует шею, запоминая для себя, что это место очень чувствительное у Такао: парень дышит учащеннее, иногда из груди вырываются не очень громкие стоны, и все чаще он выдыхает свое извечное "Шин-чан". Губы Мидоримы медленно опускаются ниже: от шеи к ключицам, от ключиц к груди, от груди к плоскому животу и ниже. Шинтаро гладит бока, покрывает поцелуями каждый участок разгоряченной кожи, а Казунари ерошит темно-зеленые волосы, слегка сжимая; водит натертыми от мяча ладонями по горячей спине, изредка впиваясь короткими ногтями от особенно чувственных действий напарника; теряется в ощущениях, будто сошел с ума. Напряжение внизу живота кажется уже невыносимым. Можно ли иначе, когда руки самого желанного человека оглаживают талию, а губы накрывают твои, увлекая в глубокий поцелуй? Такао приходит в себя, когда с него начинают стягивать шорты. Ему кажется, что все закончится именно сейчас: он просто лопнет от переполняющих его чувств, утонет в их водовороте, задохнется от нехватки воздуха. Только вот у них на двоих лишь одна вселенная, а они противоположные полюса магнита. Потому ничего ужасного не случается. Такао впервые за долгое время ощущает поддержку. Шорты благополучно валяются на жестком полу, а рука Шинтаро медленно оглаживает пах. Через темно-синие боксеры отчетливо виден напряжённый член, но у Такао нет сил и желания на стеснения. Мидорима аккуратно касается пениса через уже мокрую ткань, вызывая у друга резкий выдох. - Шин-чан... Мидорима поднимает взгляд и, хоть все и расплывается, фокусирует его на Такао. - Ты потрясающий, знаешь? Шинтаро не верит. Неужели это тот самый шумный и неугомонный Такао? Его напарник со своими бредовыми идеями и колким языком? Бомбардир поднимается выше, снова целует Такао, выражая все свои эмоции действиями. Когда отстраняется, краем глаза замечает спортивный мат в самом углу раздевалки: его Мияджи просил унести еще на прошлой тренировке. Даже не думая, Шинтаро помогает Такао подняться и одним быстрым движением кладет на пол сначала черный мат, а затем и разомлевшего паренька. Понимая, что удовольствие сейчас приносят только ему (хотя Мидориме тоже безумно приятно), Такао решает стянуть с него шорты, но, случайно задевая трусы, снимает и их. - Ой, Шин-чан! Мидорима не уделяет этому внимания. Или старается не уделять. Поэтому он просто валит напарника на мат, целуя мягкие губы, чувствуя, как тепло медленно течет по венам, и запускает руку под резинку чужих боксеров, сжимая член у основания и медленно ведя указательным пальцем по влажной головке. Такао не может сдержать стонов удовольствия и лишь крепче сжимает ладони на сильных плечах. Такао хватается за Мидориму, как за последнюю надежду. Боится отпустить, боится потерять - он ведь так долго ждал, так долго хранил это в себе. Это чувство уже начало потихоньку разрывать его, разъедать - словно кислота, и так просто не могло продолжаться дальше. Они сейчас настолько распалены, что кажется, будто они в самом жерле вулкана, а не в обычной раздевалке старшей школы. Тела будто погружаются в кипящую магму: прикосновения рук слишком горячие, выжигающие миллионы символов на чужом теле, оставляющие глубоко в памяти каждое касание, каждый вдох. Мидорима отвлекает Такао. Он понимает, что о полноценном акте и речи идти не может, но он слишком возбуждён, а потому мелкие шалости ему позволены. Когда он замечает, что взгляд Такао окончально затуманивается, медленно перемещает ладонь к сжавшемуся колечку мышц, начиная поглаживать неторопливыми круговыми движениями. Напарник, кажется, даже не замечает: продолжает все также выгибаться навстречу ласкам и, пока Шинтаро совсем не сполз ниже, слепо находит губы товарища, оставляя на них короткий поцелуй, который, несмотря на свою непродолжительность, заставляет еще раз сгореть. Каждый из них готов гореть всю оставшуюся жизнь, сгорать столько раз, сколько потребуется, - лишь бы партнер продолжал пылко целовать, крепко сжимая в своих объятиях, шепча на ухо всякую чушь. Подразнившись, Мидорима, используя естественную смазку, аккуратно проталкивает указательный палец сначала на одну фалангу, но, когда Такао никак не реагирует, продвигает его до конца. В ответ на это действие черноволосый хрипло стонет, чуть дергаясь, но не уходя от новых ощущений. Которые, на самом деле, не очень-то и новы для него. Ему семнадцать, гормоны играют, а образ сокомандника в душе просто так из головы не выходит. В душе или нет, образ Мидоримы всегда находится в голове Казунари. Приходится экспериментировать. Мысль о том, что он занимает ведущую роль, заставляет Шинтаро мелко дрожать. Когда один палец начинает двигаться более-менее свободно, Шинтаро добавляет второй, а затем и третий (насколько это возможно). Тогда-то Такао и начинает реагировать на его действия более ярко, двигаясь немного навстречу и что-то постоянно шепча. Эти ощущения нельзя назвать приятными, но и описать их как противные будет неуместно. Скорее, просто непривычные, новые, неизведанные. Не очень быстрые толчки пальцев Мидоримы не причиняют боли, не приносят дискомфорта, даже наоборот: Такао чувствует такое моральное наслаждение, когда в затуманенной голове проплывет мысль, что это делает его чистоплотный Шин-чан, что крышу сносит окончательно и бесповоротно. Мидорима дышит загнанно, будто совсем не он сейчас практически имеет пальцами своего друга, а наоборот. Такао близок, очень близок, и в этом полусознательном состоянии он понимает, что Мидорима всё это время прикасался лишь к нему самому, а сам остался без внимания. - Шин-чан... - Такао останавливает Мидориму, тянет его на себя, и тот поддаётся, мягко целует в губы, стараясь спрятать дикое возбуждение и нетерпеливость, но Такао, чувствуя себя точно так же, все и так знает. Несмотря ни на что Такао смущается, но, пересиливая неловкость, касается Мидоримы. Его член большой и красивый, очень горячий и твёрдый. Такао аккуратно, совсем невесомо сжимает ладонь вокруг него, ведёт вверх и вниз. Когда задевает верхнюю плоть, получает в ответ ласкающий слух тихий хриплый стон. Пронзает и его самого, ток проходит через все тело, через все нервные окончания. Мидорима ласкает в ответ, целует. Иногда мажет, попадая по щекам, носу и подбородку, а Казунари лишь ластится, негромко стонет, приближаясь к пику. Он умудряется шептать, будто в бреду, имя Мидоримы и то, как он в нем нуждается. Восторг приходит неожиданно - Такао хоть и близко, но не в состоянии следить за своими ощущениями: их слишком много, они приятные и оглушающие до такой степени, что он теряется в них. И не успевает предупредить. Он рвано вздыхает, громче, чем до этого, и изливается прямо в руку Мидоримы. Шинтаро тоже близок, но Такао - совершенно опьяневшему от всего происходящего - хочется большего. Он резко опускается ниже, Мидорима даже не успевает среагировать, приближается лицом к паху и - аккуратно проводит языком от самого основания к кончику. - Такао! - вскрикивает Мидорима в полный голос, забывая про осторожность и про то, что их могут услышать - мало ли, кто ходит рядом со спортзалом. Ему хватает лишь пары движений языка, - Такао... Такао, на лицо которого попала сперма, резко поднимается к Мидориме и выглядит абсолютно счастливым. Улыбка растянута до ушей, глаза горят, беловатые капли резко выделяются на фоне раскрасневшейся кожи. Тела обоих мелко содрогаются, ощущаются ватными и невесомыми, а приятная нега обволакивает и не хочет выпускать из своего сладкого плена. - Шин-чан! - Такао, кажется, счастлив. Мидорима неловко ему улыбается, прыскает, но всё же хмурит брови. - Такао, ты дурак, вот что. Пойдём умываться. Такао чувствует землю.