By the way

      Икеда улыбается, разбивая и свой череп, и их наручники, а Кагура со слезами кидается обнимать ее, едва сдерживая эмоции. Голос Шинпачи дрожит и вопросы, что сыпятся из него, не собираются ни во что осознанное.       — Йородзуя, — тянет Хиджиката с набережной, Гинтоки нехотя поднимает голову — их обоих хочется придушить за тот цирк, что они устроили с нагнетанием обстановки, начиная с камеры, фургона, в котором везли на казнь, скованных наручниками, заканчивая историями, что Окита рассказывал про необходимость их смерти и самоубийство Икеды. И теперь оба стоят, облокотившись о перила набережной, и насмешливо улыбаются, отчего ударить хочется только больше.       Хиджиката небрежно указывает кончиком сигареты в фургон.       — Будешь разгуливать в тюремной робе по городу — обратно заберут.       И ухмыляется так, что Гинтоки бы бросил в него обломками черепа Икеды, да жаль, что уже уплыли острые куски по реке. Ужасно жалеет, что выкинул их.       Хочется спросить: какого хрена, Хиджиката-кун? Нравится издеваться? В восторге от того, в какой панике бился Шинпачи все это время?       Сого даже виноватым не выглядит, лыбится, но почему-то не уходит. Оба не уходят. Гинтоки оборачивается на фургон: под железной лавкой лежат замотанные свертки. Однако вместо радости, чувствует, как начинает дергаться глаз: нервная система не знает чувствовать ли благодарность за спасение или ненависть за представление.       В свертках одежда. Кагура радостно влетает в фургон первой, выталкивая возмущенными обвинениями в подглядывании водителя. Шинпачи спотыкается на подножке у дверей — ноги у него до сих пор трясутся. Гинтоки предпочитает молчать, облачается в привычную одежду и не может решить, что дальше. Они даже бокен и зонтик с собой взяли, как он мог не заметить их под лавкой, черт возьми?       Придурки никуда не деваются. Они приехали сюда на том же фургоне, может, собираются вернуться обратно на нем же?       — Где вы возьмете три трупа? — Гинтоки поднимает голову и бесится с того, что приходится смотреть на них снизу вверх, словно на айдолов со сцены. И не понимает, к чему такие сравнения. Хиджиката выдыхает сигаретный дым и небрежно, почти расслабленно пожимает плечами.       — Чего только не теряется в бюрократической текучке. Будто в первый раз.       Гинтоки ощущает, как мышцы лица дергаются в натянутой улыбке.       — И как часто у тебя такое происходит, Хиджиката-кун?       — Думаешь, сколько отчетов мне приходится привирать, когда вы лезете не в свое дело?       От насмешливо-спокойного голоса Гинтоки фыркает. Благодарить придурка не хочется, но Шинпачи делает все за него: кланяется всем троим, затем вцепляется в шею Кагуре.       — Я не буду говорить «спасибо» тупому садисту!       — Мне твои благодарности не нужны, — лыбится Сого. — Я делал это не ради тебя.       Кагура срывается с места и взлетает на набережную в два прыжка прямо по наклонной стене. Улыбка Сого становится шире, он только этого и ждет — лязгает катана, выбираясь из ножен, Кагура замахивается зонтом.       — Поиграйте в другом месте, — кривится Хиджиката, отходя в сторону. Клубок не слушает — катится по набережной, ругаясь и обзываясь под звон металла. Хиджиката снова затягивается. Гинтоки наблюдает и думает, что хочет отобрать сигарету, в надежде, может, поможет успокоиться. Замечает, что пальцы вокруг сигареты чуть подрагивают, а Хиджиката морщится и прикрывает глаза.       — Хиджиката-кун, — улыбается Гинтоки, дожидаясь взгляда, выдыхает медленно, что-то в животе пульсирует: вероятно, не до конца зажившая рана. — Спасибо.       Хиджиката отчетливо давится дымом, кашляет и начинает тихо смеяться.       — После такого хочется напиться, — улыбается и опирается на перила, смотрит с прищуром. — Составишь компанию?       — У мёртвых нет денег, — смеется Гинтоки, замечая, как Хиджиката вздрагивает от упоминания загробной жизни, а затем отмахивается.       — Да без разницы. Идешь?       Ответить «нет» совершенно не получается.