Часть 1
6 июня 2016 г., 02:49
Он спрашивает: «Стайлз, почему ты не доверяешь людям?»
Он просит: «Стайлз, пожалуйста, попытайся быть менее подозрительным».
Он говорит: «Стайлз, а мне ты можешь поверить?»
И я пытаюсь. Я пытаюсь поверить Скотту, своему лучшему другу Скотту, потому что он в числе тех немногих людей, которым я доверять могу. Я пытаюсь игнорировать факты, я очень старательно пытаюсь игнорировать факты, надеясь, что я действительно всего лишь слишком подозрителен. Как можно подозревать в чём-то взявшегося из ниоткуда бывшего одноклассника, с появлением которого в Бэйкон Хиллз снова начались проблемы? Как можно подозревать в чём-то того, на чьём заявлении о переводе фальшивая подпись? А я уверен, что она фальшивая, я много знаю о подделке подписи. Уголовное дело, между прочим. Как можно подозревать в чём-то того, кто настолько демонстративно пытается втереться в доверие? Тому, в каждом движении, в каждом взгляде которого видна фальшь? Но нет. Этого не видит Скотт, а я доверяю Скотту. Скотт доверяет Тео, значит, и я должен попытаться поверить Тео. Самая простая причинно-следственная связь из всех существующих. У меня нет никаких проблем с доверием, если человек доказал мне свою преданность. Счёт Скотта здесь перешагнул за сотню. У меня есть проблемы с доверием, если человек навязывает мне свою преданность. Здесь за сотню перешагнул счёт Тео. Навязывание. Или я просто слишком подозрителен.
Мы хотели поговорить с Вэлаком, чтобы узнать, кто такие Врачеватели Страха, как они оказались в Бэйкон Хиллз и почему здесь, почему, чёрт возьми, вся нечисть второй год подряд собирается здесь. Но мы не успеваем узнать всех ответов, потому что Врачеватели приходят в Айкен. И пока мы с Лидией боимся пошевелиться, я гоню, я старательно гоню от себя мысль, что о нашем визите сюда знал только Тео. Никто, кроме него.
— Они ведь знали, что мы придём сюда именно сегодня. Знали, что с нами будет кицунэ, — говорю я Скотту, когда каким-то чудом нам удаётся выбраться из дома Айкен.
— Я тоже так думаю, — кивает он.
— Но откуда они могли знать? — намекаю я.
— Я не знаю, Стайлз, — отвечает Скотт, то ли действительно не понимая, что я имею в виду, то ли делая вид.
— Скотт, только один человек, — я интонационно выделяю слово «один», потому что очень хочу сказать «единственный, кому я не доверяю», — знал, что мы будем здесь сегодня.
— Значит, Врачеватели Страха получают информацию каким-то иным путём, — голос Скотта твёрд так же, как и моя уверенность в том, что Тео — предатель.
— Почему ты не хочешь прислушаться ко мне? Разве я когда-нибудь был неправ?
— Всё когда-то случается впервые. — Он улыбается, но его улыбка не касается глаз. У меня такое ощущение, будто он пытается меня приструнить, и я открываю рот, чтобы поспорить, когда он продолжает: — Я уважаю твою интуицию, но, возможно, тебе не стоит прислушиваться к ней всегда?
— Интуиция? — переспрашиваю недоверчиво. Пускай это будет шутка. — Какая, к чёрту, интуиция, когда сухие факты таковы?! — взрываюсь я, так и не дождавшись дружеского тычка в плечо, убеждающего в том, что до этого Скотт пошутил.
— Стайлз, — с нажимом произносит он, — садись в машину и поезжай домой, мы все устали. Поговорим обо всём завтра, — он интонационно выделяет слово «всём», потому что очень хочет сказать «обо всём, кроме Тео и его причастности к теории заговора».
Скотт улыбается вполне искренне, садится на мотоцикл и надевает шлем, а я с силой бью кулаком по крылу джипа.
Все преступники совершают ошибки. Так сказал папа; так показывает практика. И я дождусь ошибки Тео Рэйкена. Потому что уверен, что Тео Рэйкен, ну или кто он там на самом деле, лжец.
* * *
Я так и не дожидаюсь его ошибки. Он рассказывает обо всём сам — тогда, когда уже слишком поздно. Когда я потерял друга, который не верил мне. Когда я в любую секунду могу потерять отца, который хотел услышать правду от меня, а не от кого-то другого. Когда я теряю всё. Босиком хожу вдоль обрыва, край которого усыпан битым стеклом. Осколки впиваются в кожу, а я не чувствую боли. Потому что её больше нет. Тео хотел увидеть пустого Стайлза? Вот он. Абсолютно пустой Стайлз. Стайлз, внутри которого — вакуум. И вакуумный Стайлз сидит напротив операционной и смотрит в стену, чтобы узнать, будет ли что-то дальше. Или, может быть, конец пишется прямо здесь и сейчас. — Стайлз! — раздаётся сбоку, а я не реагирую. — Я выехала, как только получила твоё сообщение. Стайлз! Я чувствую прикосновение к своей руке, чувствую, как моё лицо поворачивают. Вижу карие глаза. Карие. Карие. Синие. — Стайлз! — Малия, — сухо откликаюсь я и снова отворачиваюсь. Там стена — и больше ничего. Ни плещущегося в глазах беспокойства, ни страха, ни жалости. Сердце предательски пропускает пару ударов, а в ушах шумит кровь. Нет, Стайлз. Ты пуст. — Стайлз, — шепчет она и обнимает меня. — Они предлагали мне уехать домой, потому что операция будет идти не меньше трёх часов. Я не хочу домой. — Голос сбивается, и я стискиваю зубы, чувствуя, как на миг каменеет Малия. Но тут же приходит в себя и обнимает меня крепче. — Я тоже не хочу домой, — говорит она. — Я хочу быть только здесь. — Малия, — зову я спустя время. — Что, Стайлз? — Ты знаешь, почему мой отец сейчас там? — Из-за Тео, — неуверенно предполагает она. — Он там не из-за моих проблем с доверием. Он там, потому что Скотт не поверил мне, своему лучшему другу, а поверил недоумку, которого увидел впервые. Тому, кто оказался хладнокровным расчётливым ублюдком! — Я хочу вскочить на ноги, но Малия обнимает крепко, почти не давая пошевелиться. И молчит. Не осуждающе, а потому, что так надо. Потому что что здесь скажешь. — Он не поверил мне, хотя я сотни раз доказывал ему, что мне можно верить! А он не поверил, Малия! — Он уже знает, что ошибся. — Он не знает цену этой ошибки! — Малия всё-таки отпускает меня, и я смотрю ей в глаза. — Почему ошибся он, а заплатить должен я? Всем, что мне дорого! Своими друзьями и своей... своей семьёй, — на грани слышимости заканчиваю я и резким движением стираю слёзы. — Понимаешь, Малия, я... Это всё, что у меня было. Мой отец, который последние восемь лет тщетно пытается ещё и восполнить потерю мамы. Мой лучший друг, который был мне ближе брата. Малия, я был членом стаи. Я никогда не имел столько, сколько у меня было в прошлый год. — Твой отец обязательно выживет, Стайлз, — она сжимает мои руки и уверенно улыбается. — Он же шериф, он крепкий, как скала! И он не позволит тебе остаться одному. — Конечно, — часто киваю я. — Он ни за что не позволит! — У тебя — у нас — всё будет хорошо, Стайлз. Всё наладится. — Ты помнишь наш разговор накануне первого учебного дня? — Ты сказал, что лучших людей в своей жизни уже встретил, — тяжело сглотнув, отвечает она. — И что ты боишься, что можешь оказаться им не нужен. — Я им не нужен, Малия, — усмехаюсь я. — Не нужен Скотту. Знаешь, что он сказал мне? Что присмотрит за тобой и Лидией. Малия сжимает руки в кулаки и подаётся вперёд. Делает глубокий вдох и, разжав ладони, касается моего лица. — Я не позволю присматривать за собой кому-то кроме тебя, Стайлз. Даже не надейся, что тебе удастся так просто от меня отделаться. Я невольно улыбаюсь в ответ, но мгновенно серьёзнею. Смотрю на Малию и, чувствуя, как внутри всё снова скукоживается до вакуума, шепчу: — Я не знаю, что мне делать. — Пойдём выпьем кофе? — предлагает она, встаёт и протягивает мне руку. — Давай, Стайлз. Десять минут. Бросаю взгляд на дверь операционной и, поколебавшись, поднимаюсь следом и беру Малию за руку. — Десять минут. — Ни минутой больше, — обещает она. Мы не доходим до кофейного автомата. Едва делаем последний поворот по извилистым коридорам, видим идущего навстречу Скотта. Который замирает на месте, заметив нас. Я тоже останавливаюсь, крепче сжимая руку Малии, и смотрю на Скотта. «Стайлз, мне так жаль!» — кричит его взгляд. «Скотт, достаточно было просто поверить мне, а не какому-то проходимцу, и сейчас всё было бы совсем иначе», — отвечает мой. Скотт выглядит так, будто мой взгляд бьёт его наотмашь, и вздрагивает, когда слышит глухое рычание Малии. Он смотрит на неё так, будто не верит, что она способна на это, и снова переводит взгляд на меня. Вопросительный, умоляющий взгляд, который я не могу вытерпеть. Потому что несколько дней назад мой взгляд был таким же. Отпускаю руку Малии, разворачиваюсь и ухожу. Искренне надеясь, что Скотт посчитает это достаточно красноречивым и что у него хватит ума не бежать следом. У меня проблемы с доверием, Скотт. Меня предал мой лучший друг. Дохожу до холла, сажусь на диван и только сейчас понимаю, что у меня неимоверно трясутся руки, а сердце бьётся так, будто я только что навернул пару кругов по стадиону. В висках стучит — от обиды, от ненависти. И, чёрт возьми, от боли. Острой, жгучей боли в области сердца. Может быть, у меня инфаркт. И я умру и больше никогда никого не увижу и не услышу. — Вот ты где! — Из-за угла выходит Малия. — Я принесла кофе. — Ты одна? — настораживаюсь я. — Разумеется, — округляет глаза она и беззаботно поясняет: — Никого знакомого по дороге не встретила. В голове живо всплывает картина, как Малия, делая вид, что не замечает Скотта, проходит мимо него к кофейному аппарату, наливает два кофе и, по-прежнему глядя сквозь него, возвращается обратно. — Малия. — Дожидаюсь, пока она посмотрит на меня, и киваю на её ладони: — Когти. — Сложноватый день, — пожимает плечами она и прикрывает глаза. — Как и у всех остальных жителей Бэйкон Хиллз. Она справляется с собой и садится рядом, протягивая мне стаканчик с кофе. Не говорит ни слова, за что я ей благодарен. За то, что понимает. — Знаешь, что бы я сейчас делал, если бы был волком? — тихо спрашиваю я. Она выпрямляется, поворачивается ко мне и осторожно кивает. — Выл, — отвечает коротко. Я бы выл. Скрёб когтями землю, возможно, пытаясь вырыть себе могилу, и отчаянно, длинно, громко выл. Глупо и наивно думая, что от этого станет легче. Пытаясь выорать из себя эту боль, которая с такой силой скребёт рёбра изнутри, что их вот-вот вывернет наружу сквозь толстовку. Сейчас я не могу ни выть, ни орать. Я пью обжигающий кофе, заглушая эмоциональную боль физическим дискомфортом, и хочу хотя бы разговаривать. Хотя бы разговаривать. Лишь бы не оставаться наедине с собственными мыслями. — Малия, ты же знаешь про Донована. — Почти с первого дня, — подтверждает она. — А почему ты... почему ты не бросила меня, как Скотт? — Потому что у тебя были причины, чтобы не рассказывать. Ты боялся, что неправ, и поэтому не говорил Скотту. А мне... Может быть, не хотел, чтобы я волновалась. — А вдруг я и правда был неправ? — в моём голосе безнадёжности столько же, сколько горечи в этом двойном эспрессо. — Ты серьёзно думаешь, что на твоих похоронах кому-то пришло бы в голову сказать нечто вроде «Слава богу, что он погиб сам, а не замарал руки убийством искусственно созданной сверхъестественной твари, которая убивала его»? — яростно шипит Малия, придвигаясь ближе и больно сжимая мою ногу. — Каждому, кто бы так сказал, я бы вырвала горло сама. Стайлз, — продолжает она мягче и, взяв меня за руки, смотрит в глаза. — Если бы с тобой что-то случилось, я бы не смогла пережить эту боль в теле человека. А стать койотом я больше не могу. Я бы сошла с ума. Я сжимаю зубы так сильно, что кажется, будто они вот-вот начнут крошиться, и хочу отвернуться, но Малия не даёт. — Не знаю, что тебе ответить, — говорю сипло и прочищаю горло. — Я никогда не брошу тебя, Стайлз, — шепчет Малия. — Я же обещала. — Я тоже, — отвечаю я и обнимаю её. — Я тоже никогда тебя не брошу. Никогда. У меня нет проблем с доверием к Малии. Не может быть никаких проблем, когда безоглядно доверяют тебе. Когда готовы встать против друга, который тебя предал. Когда готовы найти тебе оправдание даже тогда, когда ты что-то скрываешь. Когда тебя любят?..
