Взаимность

Просто, не правда ли? Видеть ее только на мировых конференциях, где она смотрит на всех наивной детской улыбочкой, и непонятно, действительно ли она просто пытается дурить всем головы или же, правда, все так по-детски воспринимает? Конечно же, первое. Однако же слишком невинно выглядят эти глазки, приветливо усмехаясь на всю суматоху, творящуюся в зале каждый раз. Иногда кажется, что этим Россия похожа на Италию Венециано, каждый раз удивляешься, ведь столько эти страны пережили, а выглядят как дети малые. И поэтому Бервальд выбирает все же второе, как бы странно это ни выглядело. И все равно, что там говорят остальные. Разве она не такая же? Разве она и впрямь такая бесчувственная? Нет. Такая же страна, как остальные, с тяжелым прошлым, к которому, к сожалению, причастен и Швеция. Издавна между ними шли бесчисленные войны, длившиеся вплоть до начала девятнадцатого века*, во многих из которых она либо просто ждала и копила силы на дальнейший отпор, либо сразу отражала нападения. Однако же именно Швеция был одним из первых, кто начал устанавливать торговые отношения с Советской Россией. И именно он одним из первых признал Российскую Федерацию, как отдельное государство, после распада Советского Союза… Сейчас же каждый раз, когда Оксеншерна видит Брагинскую, а бывает это крайне редко, лишь на тех самых собраниях, становится как-то… Больно? Они никогда особо не разговаривают, а если такое и случается, то исключительно по деловым отношениям. И кто бы мог подумать, что Швеция, вечно пугающий хладнокровный скандинав, полюбит кого-то? И кого? Россию, сумасшедшую, живущую лишь кровопролитиями.

***

После собраний Анна всегда уходит с Эстонией, тем странноватым типом из Прибалтийской тройки, что дружил с Тино и когда-то хотел приблизиться к Скандинавской пятерке. Швеции должно быть стыдно следить за девушкой, но почему-то этого едкого чувства не испытывает. Странно, да? А он продолжает тайком следить за Россией. Нет, ничего такого, что касалось бы военной темы, нет. Он просто смотрит на нее, и только. Ничего же плохого нет? А вот сейчас она сидит в обнимку с фон Боком на скамейке и смотрит в куда-то вдаль. Как бы Эдуард ни пытался это скрыть и выглядеть серьезно, он счастлив, ведь его чувства взаимны, чего не видать Бервальду… Анна тоже счастлива — это главное. Какая разница с кем? Если любишь, этой разницы быть не должно, так думает Оксеншерна. И знает, что его чувства останутся без ответа. Глядя на них, Швеция в который раз убеждается, как же повезло этому Прибалту. И удивляется, как так. Он еще помнит то время, когда тот постоянно шарахался от девушки, как от прокаженной, еще когда она была Российской Империей… Лишь во времена расцвета Советского Союза** он начал нормально воспринимать ее. И именно тогда они, скорее всего, и стали парой. Хотя кто знает?.. Впервые у Анны и Бервальда состоялся разговор именно их личный, а не их правителей после ее преображения в Советскую Россию, когда Швеция приехал устанавливать дипломатические отношения с Советским Союзом***. Тогда они обменялись лишь парой фраз, но было достаточно и этого. Он думал, что, возможно, это будет первым шагом к налаживанию их отношений не только как стран. Однако, к сожалению, больше они почти не общались, а следующий разговор их состоялся через почти семьдесят лет****… Может быть, если бы хоть раз… Хоть раз он с ней заговорил раньше, возможно, даже когда она была еще маленьким Русским государством… Все было бы намного проще. Они бы знали друг друга и, может, даже дружили… А так все их общение ограничивалось войнами, в которых они, по сути, были вынуждены воевать. Не всегда страны нападают по своему желанию, но желанию правителя, волю которого ослушаться почти невозможно. И все же, если бы ему хватило сил противиться, заговорить с Россией по-человечески еще давно… Хватит. В любом случае, уже поздно. В конце концов, он должен быть рад хотя бы возможности находиться рядом каждый месяц, видеть ее, обмениваться парой фраз… А разве это уже не частичка счастья?

***

Однажды Бервальда спросили, много ли человеку нужно для счастья. Тогда он не ответил. Но если бы его сейчас снова спросили, он бы ответил, что много. Целый другой человек.