Remember me

Они все столпились вокруг Баки, сидящего на диване. Одна Наташа стоит спиной к ним у окна, сквозь пыльные занавески разглядывая улицу. Романофф интереса к внезапно избавившемуся от установок Гидры Барнсу не проявляет никакого. Её гораздо больше заботит то, что она должна была выехать в аэропорт, чтобы лететь на подписание договора, больше часа назад. — Ты все же вспомнил меня, — а глаза у Стива такие восторженно-радостные, что Романофф кривится. Кажется, Роджерс единственный из них, кому не нужно думать о своих слабостях и борьбе с ними. — Да… — Барнс смотрит в пол, нахмурившись, пытаясь собрать воспоминания по крупицам, — Помню ещё рыже-красную вспышку, а потом снова пустота. Никто не обращает внимания на внезапно обернувшуюся Наташу.

***

Сэм шутит, совсем как обычно, только чтобы чуть разрядить атмосферу, царящую за их столом. Баки думает, что если бы они были в одном из плохих фильмов, то над их головой обязательно бы сгустились тучи и гремел гром. Вот только грома нет, солнце слепит глаза, а они опять выступают против всего чертового мира. Романофф сидит прямо напротив него, подперев голову рукой, и пристально смотрит в тарелку с давно остывшей картошкой фри, будто бы все ещё надеется разглядеть ответ, на очевидно мучивший её вопрос, вроде того, что же она забыла тут с ними. Хотя черт её знает, эту Романофф. Баки кажется, что он все ещё может чувствовать удушающий захват её бёдер вокруг своей шеи. Их обслуживает молоденькая официантка, одна из тех, у которой обязательно стоит банка на чаевые с банальной надписью «на выпускной», «на поездку в Париж» или, что ещё хуже, «на мечту». Баки видел этих недоделанных Золушек ещё до войны (семьдесят лет прошло, а не меняется абсолютно ничего). Сэм шутливо толкает Барнса в бок, когда замечает очередной взгляд этой официантки, бросаемый на него. Баки морщится и, дожидаясь, когда брюнетка отойдёт на достаточное расстояние, выпаливает, совершенно не подумав и даже не придавая особого значения своим словам. — Я люблю рыжих. Уилсон одобрительно улыбается, хлопая его по плечу, и начинает рассказывать что-то Стиву. Баки отворачивается к окну, задумчиво теребя в руках пакетик сахара. Никто не замечает растерянный взгляд Наташи, которая наконец-то поднимает голову от тарелки.

***

— Ты же понимаешь, что тогда в тебя стрелял я не по своей воле? Наташа вздрагивает, но в его сторону не поворачивается. — Забудь про это, Барнс. — Тогда я правда не понимаю, что ты имеешь против меня. Она тяжело вздыхает, наконец-то поднимая на него взгляд. — Мы не в одной команде, — Наташа говорит это так, словно её слова должны объяснить все. Только это ни черта не объясняет, скорее сильнее запутывает. — Но ты все же нам помогаешь, — он предпринимает ещё одну попытку её разговорить. Романофф для него — закрытая книга, а избавиться от ощущения, что она знает гораздо больше, чем говорит, у него не получается, несмотря на все попытки. — Стив спас мне жизнь. — Я знаю, — и он уходит, не оборачиваясь, сдаваясь (кому, как не ему, знать размер долга за спасённую жизнь — такой долг ему явно не выплатить). Барнсу такого ответа катастрофически мало, но от неё большего все равно не добьёшься, а ухудшать их отношения ему совсем не хочется — точнее полное их отсутствие (Романофф стабильно смотрит сквозь него). Наташа же чертыхается, от злости пиная рядом лежащий камень — и никакая шпионская выдержка не помогает. Пусть Барнс катится к черту, как и его «Я знаю». Романофф ведь давно ждёт, что он скажет «Я помню». И этого опять никто не замечает.

***

— Чего тебе, Барнс? — она поднимает стакан, рассматривая Баки сквозь янтарную жидкость. Он хмурится, понимая, что ему нечего на это ответить. Джеймс и сам не знает, какого черта он тут делает (не считая того, что они объявлены международными преступниками). — Бессонница? — он тяжело опускается на стул рядом с ней и, следуя примеру Наташи, наполняет себе стакан алкоголем, — Твоё здоровье, Романофф. И есть что-то странно притягательное в том, как они сидят в тишине, совсем не чувствуя неловкости, будто бы делали это тысячу раз прежде. Наташа думает, что это слишком сильно напоминает ей прошлое. Баки слишком глубоко уходит в свои мысли, чтобы это заметить.

***

И когда он душит её, прожигая своим пустым взглядом в ней дыру, Наташе даже не становится страшно (и дело совсем не в бесстрашных агентах, готовых отдать свою жизнь за благое дело). И она не выдерживает, сдаваясь, ровно настолько, чтобы найти в себе силы осуждающе прохрипеть: — Ты мог бы хотя бы узнать меня, — медлит, стараясь разглядеть хоть какую-то эмоцию в его глазах, — Джеймс. Хватка на её шее слабеет, а в глазах Барнса что-то неуловимо меняется. В этот момент его от неё отталкивает подоспевшая Шэрон, разбивая момент на тысячу мелких осколков, собрать которые не представляет возможности. Желанное «Я помню» так и не звучит.