Леди Надежда

Могильщик победил. Он нашел источник неисчерпаемой силы и ненависти ко всему живому, который, в некотором роде, объединял и отдалял, но и сближал людей повсеместно в собственной горечи, - страх перед смертью, отчаяние от потери любимого человека. И страшно было то, что Могильщик - мужчина, потерявший перед самой свадьбой невесту, сердце которой перестало биться у него на глазах, - не пытался мстить кому-то определенному. Его месть распространялась на каждого прохожего, которого он видел счастливым, не облаченным в траур от кончины его любимой. Его месть распространялась на весь мир. Сначала это были врачи в больнице, где скончалась Сюзан, вдруг упавшие навзничь на глазах у пациентов, а потом и сами больные, и без того пострадавшие от болезней и аварий. Даже те, что надеялись на помощь, на излечение, избавление от боли и страданий, рухнули на пол, уснув вечным сном. Сном, от которого ЛедиБаг и Кот Нуар не знали, как спастись самим и помочь остальным. Да и были ли остальные? Париж будто вымер. Улицы заполонили умерщвленные, недвижимые тела, рухнувшие наземь без ведомых на то причин. Проклятье Могильщика распространялось по ветру, с лепестками роз, с их душащим, прекрасным и опасным ароматом, не оставляя шанса никому, чтобы выжить. Это был конец для такого маленького города, как Париж, и начало великой войны для огромного мира, в которой ЛедиБаг ощущала себя впервые столь беззащитной и слабой. Все эти люди, животные, птицы, весь этот апокалипсис, рассыпанный по улицам Парижа и видимый с крыши, вся эта чума в лице одного человека, пробуждали в ней, поднимали со дна души тот неведомый ранее страх и трепет перед могуществом самой настоящей смерти, что сейчас стояла перед ней с Котом, направляя на них, последних оставшихся в живых, погребальный букет алых роз. Сомнений в том, что там, где-то среди листьев и бархатистых лепестков, затаилась акума, у них не было, но вот только как подобраться к нему - человеку в черном смокинге и при скорбной мине даже в момент дьявольской усмешки - они не знали. Все планы и тактики, так прекрасно работающие с другими, сейчас вели к одному – они упадут точно так же в вечном сне, и тогда наступит непроглядная тьма. - Это конец, ЛедиБаг, - голосом Могильщика отзывался Бражник, и самое ужасное, что Маринетт подсознательно с ним соглашалась, в ужасе ощущая, как колени начинают дрожать, а из рук побежденно выскальзывает йо-йо. – Ты уже не сможешь остановить эту чуму, ты проиграла, ЛедиБаг! Признай же это! - Ни за что, - ее голос дрожит. – Мы не сдадимся тебе, Бражник. Она видит, как темная аура распространяется вокруг них, охватывая плотным кольцом, а букет, цветущий и вечно живой, в руках Могильщика наливается кровью, сочащейся из острых шипов, скатывающейся по бархатистым лепесткам. Она растекается по асфальту, готовая выплеснуться и на них, умертвив и обратив ситуацию в неизбежный хаос. Неужели, нет больше иных выходов? Это конец? - Но у тебя еще есть возможность сохранить остатки жизней в этом городе, укрывшихся в подвалах и ямах, - он перекидывает букет из одной руки в другую, сжимая победоносно свободную в кулаке. Усмешка бражника озаряет траурное лицо Могильщика. – Отдай мне только свой талисман! Отдай мне серьги, и ты не увидишь еще большей смерти, распространившейся по Парижу. Будь все иначе, по-другому, она бы ответила «нет», но сейчас… Голубые глаза скользят по телам умерших, раскиданных, разбросанных по улицам внизу, и она чувствует, как слезы застилают ей глаза, а бессилие терзает, разрывает тело на части, заставляя согласиться. Их был не один, не десять, их были сотни, тысячи. Тысячи мертвых душ, которые еще несколько часов назад гуляли, смеялись, верили, имели свои мечты и надежды, любили. Несколько десятков, сотен тысяч человек, что просто жили и были, и которые сейчас лежали, охладевшие и бесчувственные. Она готова сказать «да», лишь бы не видеть больших жертв, но понимает, что согласись она на это безумное предложение, как жертвой может стать не только Париж, но и весь мир. Но и откажись она - Бражник не остановится на одной лишь столице Франции. Нет, найдя идеальный способ для генерации негативных эмоций, для бесконечного страдания собственной жертвы, он может умертвить весь мир, после чего - оживить трупы и сделать их своими рабами. План был намного легче, чем с живыми людьми, к которым нужно было подбирать индивидуальные подходы. И это пугало. ЛедиБаг впервые не знала, что делать. - Я отдам ему кольцо, - тихо шепчет на ухо Нуар, заставляя дрогнуть и вскинуть голову. - Что? – тихо произносит она, не веря своим ушам. – Ты не можешь!.. - Обменяем мой талисман на оставшихся выживших, чтобы атаки прекратились хотя бы на несколько дней, чтобы придумать более лучший план. Подумай сама, ЛедиБаг, ведь если ты отдашь ему свой Камень Чудес, то как иначе мы сможем обезвредить акуму и победить Бражника? Ведь только ты можешь их ловить, восстанавливать баланс, обращать все разрушения вспять. Она смотрела на него, такого решительного, что поджимал губы, косясь на Могильщика, одолеваемый таким же страхом и сомнениями, как и она, но по-прежнему верящего в то, что она справится. Даже тогда, когда у нее не оставалась надежды, а тело обволакивало отчаяние, он всегда верил в нее, готов был подставить плечо. - Но если ты снимешь кольцо, то он узнает, кто ты есть на самом деле. Твоя личность будет раскрыта, а твои родные и близкие могут пострадать. - Скорее всего… - тихо произнес Кот Нуар, вспоминая то, как Натали, отойдя, чтобы ответить на телефонный звонок, упала прямо перед ним на улице замертво, и больше не поднялась, как бы он ни старался. Если упала она, то и за отцом дело, скорее всего, не стало, а потому он не мог потерять больше, чем уже потерял сейчас. Однако это не означало, что он не мог спасти больше людей, чем есть в живых сейчас, и это придавало сил. Лишь немного, но и этого хватало, чтобы не впасть в окончательное безумство. – Моих близких уже нет в живых, а поэтому терять мне нечего. Тем более, моя личность – ничто, в сравнении с сохранением тайны моей Леди. Он пытается шутить, подмигивая. Улыбается, так нежно и открыто, так доверительно, что Маринетт лишь рвано выдыхает в невозможности подобрать слов этой откровенности, этой жертвенности ради нее. Ради той, что его всегда отвергала, игнорировала, подкалывала, которая считала его только другом. Для той, что его не ставила как человека серьезного, он был готов отдать последнее, чтобы спасти. - Кот, я… - начала было ЛедиБаг, но палец в черной перчатке лег на ее губы, моля о молчании. Одними глазами он шептал ей, что все будет хорошо, что они выберутся из этого кошмара, что все станет как прежде. Он обещал и говорил, что эта жертва – только его решение, и если ничего не получится, то виноват будет только он. Он уже все взвесил, и все решил. - Как насчет моего кольца, Бражник? Леди не настроена сегодня сдавать украшения на хранение, однако, чем тебе плохо кольцо разрушения? – он взмахивает хвостом-ремнем, ощущая натиск кожи и пытаясь запомнить все эти ощущения, словно в последний раз. Он хмыкает иронично: ведь это и был его последний раз. Он слышит, как разрывается мяуканьем и недовольным шипением Плагг где-то на задворках сознания, и мысленно улыбается и ему тоже. В последний раз. Плагг давно был с ним, и пусть откровенно подбешивал своими шуточками и ночным храпом над ухом, они стали хорошими друзьями. Они были хорошими друзьями. Были. В последний раз. Он ощупывает в последний раз шест позади себя на поясе. Этот металлический друг всегда его выручал и помогал, с ним он точно знал, что никаких проблем с передвижением по городу, атаками и защитой у него не будет. Не было. До сих пор. Горькая ухмылка растягивает губы. Он смотрит кошачьими глазами на то, как Могильщик скрючивает руки в задумчивости. Слышит острым ухом то, как тихо шепчет ЛедиБаг, как она просит прощения, готовая вот-вот заплакать. Он оборачивается к ней, впервые смелея в теплом касании до нежной щеки, готовой вот-вот стать мокрой, и впервые не получает за это высказывания или оплеухи. Его Леди сожалела, его Леди хотела заплакать из-за него, и это льстило и печалило одновременно. Как жаль, что это – не слезы радости. Интересно, будет ли она его так же подкалывать, когда узнает о его личности? Узнает ли она его, будет ли высматривать на улицах? Сможет ли он так же обращаться к ней, подшучивать и пытаться украдкой поцеловать не только ладонь, но и розовые губы, что сейчас шептали тихо, нежно, свято просьбы о прощении и моления о том, чтобы он одумался. Останется ли его Леди - Леди? - Не надо, не делай, - все так же молит она, не готовая подвергнуть своего напарника и друга такой опасности, оставить без талисмана, но готовая отдать свой Камень Чудес, чтобы все это оказалось просто сном, ужасным кошмаром, от которого она проснется под утро, опаздывая, как обычно на уроки. Раздается слабый писк серег – первая минута после применения бесполезного Талисмана Удачи прошла, и осталось еще четыре, чтобы придумать план, который бы действительно сработал. Иначе они оба будут абсолютно беззащитны. Иначе Бражник победит. - Я согласен, - отзывается Бражник, довольно усмехаясь губами Могильщика и довольно, воодушевленно и победоносно смотря на то, как Кот Нуар что-то в последний раз произносит ЛедиБаг. Если он заполучит энергию разрушения, то ему ни во что не станет превратить Париж, а потом и весь мир, в руины одним касанием. За ЛедиБаг, последней живой мышкой в этом сгнившем и вымершем мире, дело не станет. Он победит, он отомстит. - Прощай, ЛедиБаг, - он смотрит в ее глаза, видя тлеющую, но постепенно угасающую надежду, видя застывшие слезы и чувствуя сожаление, деля его напополам вместе со своей Леди. Чувствуя совместную горечь и обиду, что они не смогли сделать лучше, что не были лучше для того, чтобы суметь спасти этот мир. Ему нравилось быть супергероем. Ощущать себя всесильным, творить невероятные вещи, быть и жить под маской, не стесняясь ничего. Пусть он и хотел сорвать маску его милой Леди, однако глубоко уважал ее желание сохранить этот секрет, а также и безопасность личности и близких, родных, а поэтому не спешил сделать это сам. Это было нечто невероятное. Нечто, которое он не сможет забыть или выкинуть из головы просто так. Нечто, связавшее его не только с Плаггом, маленьким и временами бесящим созданием, но и с самой Леди, что привнесла в его жизнь любовь, которую Бражник даже с кольцом забрать не сможет. Это было нечто удивительное. Нечто, говорящее, кричащее ему, Адриану, о том, что жизнь, в свои пятнадцать, уже прожита не зря, наполняя грудь некоторым облегчением. Он в последний раз смотрит на свои когти, черный спандекс, который так местами неприятно натирал, но который сейчас казался самым удобным и родным на свете. Ощущал на голове уши, что нервно подергивались от волнения. Его пальцы заскользили по руке, стягивая талисман и позволяя зеленоватой дымке окутать его тело, пройтись от ног легкой теплой завесой до головы, обдать ветерком, освобождая из оков костюма, вытаскивая его из-под таинства маски. Высвобождая наружу его настоящего и позволяя врагу насладиться, упиться тем, что он сдался, но не позволил своей Леди проиграть. - А… Адриан? – не веря произносит ЛедиБаг, смотря на Агреста. Ее будто бы окатили холодной водой, выбили весь кислород из легких, землю из-под ног, и теперь она, обессиленная в глазах всего Парижа, упала в своих собственных глазах и чувствах к тому, кого постоянно отшивала или же просто игнорировала. Адриан казался ей таким далеким и таким идеальным. В его окружении она всегда млела, растекалась и не могла подобрать нужных слов, но в окружении Кота Нуара она не знала слабостей, показывая свои лучшие стороны, наделенные удачей Камня Чудес. Она всегда хотела добиться ответных чувств от Адриана, пусть и не имела смелости подобраться ближе, сказать, обмолвиться о том, что у нее на душе, в то время как сам Адриан, будучи Котом Нуаром, всегда получал ее отказы и не унывал. Адриан, как и Кот, поддерживал ее везде и всегда, когда бы она в том ни нуждалась, всегда верил в нее, заставлял поднимать голову даже тогда, когда сил поднять ее не было вовсе. И даже сейчас отдал за нее все то последнее и тайное, что у него было. Маринетт любила Адриана за всю его идеальность, за всю его непохожесть на остальных: за юмор, за красоту и ум, за врожденное чувство справедливости. Маринетт любила Адриана. Маринетт любила Кота Нуара. - Миледи знает меня? – он слабо улыбается этому факту, досадно сожалея, что такое желанное преображение и раскрытие карт и масок произошло не столь волшебно, как он себе представлял. – Что ж, это не может не льстить. Кольцо, принявшее серебряный оттенок простой безделушки, покоилось на его ладони, и по прошествии секунды, двух, не было отобрано. Кот… нет, Адриан, не был схвачен, как и сама ЛедиБаг, что напрягло и удивило. - Не может быть… - мужской голос сипит, привлекая внимание и поражая тем, как его обладатель скрючен удивлением и поражением в победе. – Адриан, ты… - И ты меня знаешь? – Адриан вскидывает брови, не рискуя подходить ближе. Мысль о том, что еще есть возможность оставить Камень Чудес у себя посетила его светлую голову. – Да похоже, что я - местная звезда. Смазанная попытка пошутить, на которую никто не реагирует. Маринетт слышит, как пищит в исчезновении второе пятнышко на серьге - у них осталось три минуты до полной беззащитности. Но она до сих пор не знала, что делать. - Как?.. Но нет, ты не мог быть Котом Нуаром! – Бражник задыхался в теле Могильщика. Управляемый им, потерянный молодой человек крючился, сгибался пополам от непонимания и шока, раненый, казалось бы, в самое сердце ножом со спины. – Только не ты, Адриан. Тогда, несколько лет назад, ты бы не смог убить Женевьеву, ты был слишком мал! Глаза Адриана расширяются, а рот приоткрывается. Женевьеву? Маму? - Откуда ты знаешь ее? – ответ напрашивался сам, однако Адриан не мог в это поверить. Да, после того, как пропала их мама, отец стал отчужденным, закрылся в себе, просиживая у себя в кабинете днями и ночами, рисуя и создавая образы с их пропавшей матери. Он ограничил его в передвижениях и поставил неусыпный контроль, но это не было поводом предположить, даже задуматься, что… Или было? После того, как Жакади напал на Париж, а они уничтожили акуму, Адриан хотел доказать отцу, что не все люди злые, и что, пусть и под маской, но он всегда придет ему на помощь, хоть тот и не кричит, не просит о ней. Отец тогда недоверчиво посмотрел на его кольцо, слишком долго концентрируясь на нем, а потом, стоило ему вернуться домой, он повторно обратил на него внимание, но уже облаченное в свой привычный вид. Да, оба кольца, являвшихся одним и тем же, интересовали его, но это не было поводом, не было доказательством, показывающим, что его отец, Габриэль Агрест, и есть Бражник, которого они все это время пытались найти и уничтожить. Да и сможет ли он теперь? Сможет ли отец уничтожить его, единственного сына и последнее от того, что осталось от матери? Адриану стало дурно, и если бы не пришедшая на помощь рука ЛедиБаг, то он возможно бы упал. - Ты не смог бы… - они нашли ее. Слабую точку главного злодея Парижа и их заклятого врага, повергающую в неумолимую истерику и панику, в неумолимый страх перед прошлым и отчаяние, доводящее до гнева и желания порвать все живое, истоптать, уничтожить. Но какой ценой?.. Какими знаниями?.. Адриан слышит, как пищит сережка ЛедиБаг, и слова о том, что это их шанс слетают с его губ быстрее, чем мысль заканчивается в голове. Минутное помешательство на семейной трагедии помогло им выиграть секунду перед тем, как острые шипы, наполнившиеся ядом, прыснули туда, где они уже не стояли. Ухватившись йо-йо за крышу соседнего дома, ЛедиБаг перелетела на нее, утаскивая Адриана за собой, ведя его по крыше за руку в неизвестном направлении. Они убегали с поля боя, пытаясь найти хоть какой-то уголочек света, где смогли бы побыть хоть немного в безопасности. Отчаяние и мрак наполняли Париж позади, давая понять, что знакомство с котом Нуаром как с Адрианом Агрестом не пробудили ничего, кроме ненависти и боли, не сулящих ничего хорошего. Дым, исходящий от подверженного акуме Могильщика, набирал силу и темнел, вырастая огромным столбом, растягиваясь огромными тучами над Парижем, нависая над ним, угрожая всем и каждому, что вот-вот придет конец всему. Они скользили по крышам домов, едва ли не падали с них. Они держались за руки, несясь сломя голову куда глядели глаза. Они не знали, как и где им укрыться, что им делать теперь. Они были потеряны. Они считали себя проигравшими. *** Маринетт не вспомнила ничего лучше, чем подвал в их колледже, и Адриан ее в этом поддержал. Избегая всех лежащих вокруг студентов и преподавателей, они забились в подвале, в самый темный из его уголков, чтобы хоть немного прийти в себя, насколько это было возможно в данной ситуации. Они прижались друг к другу плечами, обессиленно упавшие, скатившиеся по стенке на пол и вытянувшие ноги, чувствующие оба, как все тело ноет и жаждет отдыха, который наступил, но ненадолго. Каждый был поглощен своими мыслями, и только размеренный писк серег, оставшихся при Маринетт, извещал о почти истекшем времени до обратного перевоплощения. Она понимала, что времени не осталось, но подняться, оторваться от пола, от плеча Адриана, к которому впервые смогла прижаться безо всяких покраснений и бессвязных слов, в такой отвратительной ситуации, она не могла – это было выше ее сил, которые были на исходе. Как и силы Тикки. - У тебя осталось совсем немного времени до того, чтобы стать собой. Тебе надо поторопиться, - тихо и безучастно произносит Адриан, будто бы на автомате, погруженный в собственные размышления, угнетающие с каждой секундой все больше. Маринетт только кивнула, чувствуя, как напрягается болезненно ее тело, как ноет каждая мышца, как ломит кости, а костюм натягивается, пережимает суставы и вены. Ее наполняло ощущение, что она задыхается. Голова гудела от происходящего, но обстоятельства вынуждали ее держаться, хотя бы для Адриана, который пожертвовал для нее всем. - Я пойду, поищу для Тикки еды, - она поднимается на ноги, вытягиваясь в позвоночнике и слыша хруст едва ли не каждого позвонка. Ее голос уставший, ослабленный. – Тебе принести чего-нибудь? Она обращается к Адриану, взгляд которого только на минуту становится осознанным, выплывает из омута раздумий, а сам он отодвигает края рубашки, открывая вид на маленького, схожего с черным котом, квами, зарывшегося во внутренний карман и размеренно посапывающего. - Но я думала, что ты отдал свое кольцо, - удивленно и одновременно с этим облегченно произносит ЛедиБаг. - Я снял его, - он поднимает на нее взгляд, преисполненный все той же заботы и нежности, которую всегда проявлял Кот Нуар к ЛедиБаг, и которую сейчас проявлял Адриан к ней. – Однако, когда Бражник затормозил, то не стал его отдавать, а там уже и ты подхватила нас, и мы убежали. - Не понятно только, что именно заставило Бражника так отреагировать, - она опускает глаза, шаря по полу и закусывая губу, но очередной писк заставляет дрогнуть и метнуться бегом к двери из подвала. – Позже поговорим. Он хотел было высказать миллион и одно предположение, ставшими при некотором сопоставлении доказательств фактами, но она уже была у двери. - Стой, ЛедиБаг, - он видит ее замирающую спину, видит, как она хватается за ручку двери и тянет ее на себя, но не бежит дальше, ожидая продолжения предложения, пусть и немного нервно. – Захвати Плаггу немного сыра. Что-нибудь вонючее и неэстетичное, будет лучше, если это будет Камамбер. Он едва не сдерживается, чтобы сгримасничать, как это делал обычно, да вот только это все равно бы никто не увидел. Он видит, как захлопывается дверь, а под ней, в щели, вспыхивает едва различимый розоватый дымок, который означал, что силы квами Божьей Коровки иссякли. Подумать только, еще секунда, и он увидел бы свою Леди без маски и привычного спандекса. И подумать только, что эти мысли, прежде навевающие на нечто позитивное, не улучшали его настроения сейчас. Адриан прислоняется затылком к стене, поднимая глаза к потолку и отчетливо слушая, как мысль за мыслью, подобно стекающим с труб каплям, бьются в его голове. Он остался один в тишине. *** Маринетт прислоняется к двери спиной, опуская голову и машинально подставляя две руки, чтобы поймать уставшую квами, прислонившуюся горячим напряженным лобиком к ладоням. - Как ты, Тикки? – но ответ был виден и без вопроса: она была побледневшей и слишком уставшей при всем своем красном, теплом цвете. - Гораздо важнее, как ты себя чувствуешь, Маринетт, и что мы будем делать с Могильщиком, - она делает усилие, чтобы взлететь с ее рук, но тут же опускается на них, оглядываясь по сторонам и видя, как и ЛедиБаг, упавшие в разных состояниях души и тела подростков. Видя то, как ужасающе хорошо постарался Могильщик. Маринетт не могла без горечи сожаления смотреть на параллельные классы, которые учились с ними и которые дышали и жили сегодня этим утром. И которые сейчас были такими умиротворенными, не спешащими куда-либо, не опаздывающими, не волнующимися перед очередной контрольной или итоговым тестом, не думающими, не мечтающими. Маринетт было стыдно перед ними всеми, и комок ненависти и разочарования к самой себе пробирался к горлу, сжимал его, застилал глаза, прежде уверенные и ясные, тонкой пеленой слез, от которых она не знала куда деться. Куда спрятаться, где забыться, где можно было сделать так, чтобы это оказалось лишь сном. Тикки видит, как ее губы подрагивают, как Маринетт идет с опущенной головой. Ее плечи дрожат, а сама девушка вот-вот готова сдаться. Но так нельзя. - Маринетт, - тихо произносит квами, подлетая к ее щеке и обхватывая маленькими лапками влажную кожу от первой слезы. – Ни в коем случае ты не должна отчаиваться. Ведь ты и Кот Нуар еще живы, а значит, что надежда еще есть. - Надежда? Ты только посмотри на это, Тикки! – она обводит руками столовую колледжа, куда пришла и где ученики будто бы заснули за столами. Утопающие в еде, разливающие локтями и руками напитки, скатывающие фрукты со стола. Будто бы спящие, но умершие на самом деле. И их был не один десяток. Не один десяток, доверивших свои жизни и мечты такой потрясающей, чудесной ЛедиБаг, которая разбилась, не оправдала надежд и проиграла. Маринетт отводит глаза от квами, но лишь натыкалась ими на все знакомые и знакомые лица. Аликс и Ким, вечно что-то не делящие, вечно вскакивающие на скамейки, чтобы узнать, кто круче, так и упали на стол с зажатыми кулаками. Иван с Милен, скромно обедающие в стороне и сумевшие найти общий язык без громкой музыки и шепота. Макс, Джулика, Роуз… Тут была и Хлоя с Сабриной, излучавшей даже в столь поражающей ситуации пафос и надменность, но которая в подобном состоянии Маринетт не устраивала совсем. Уж пусть лучше она будет ее бесить, досаждать проделками, чинить козни, но не будет такой тихой. Такой сложившей руки на столе, как на скучном уроке, такой никакой, такой неХлоей, которую Маринетт не привыкла видеть. Дальше был стол, запомнившийся Маринетт настолько хорошо и отчетливо, что стало дурно. Она не хотела на него смотреть, зажмурилась, чтобы не видеть, но рваный и сожалеющий выдох Тикки все же заставил приоткрыть один глаз. - Алья... – тихо шепчет Маринетт, видя подругу и замирая в проходе между столами. Она была такая взбудораженная, такая веселая, такая необычная и никогда не унывающая, что не случись бы этого, и окажись она, Маринетт, в трудной ситуации, то со всех ног побежала бы именно к ней. Чтобы разреветься, чтобы услышать совет и приободрение, чтобы самая главная ее фанатка и лучшая подруга возродила в ней чувство ответственности, раздавившее в неудаче ее на одной из крыш Парижа, чтобы подняла и исцелила все осколки надежды и желания быть нужной, а не просто носить маску. Алья была неповторимой. Она была лучшей подругой, замеревшей в вечном сне вместе с Нино, держась за руки в каком-то взбудораженном жесте изначально, но который сейчас казался таким сближающим, таким нежным. Маринетт точно знала, и надеялась, что у них с Нино все получится. Получилось бы, если только не… Ее глаза соскальзывают с темных плеч, рыжих волос, а по щеке вновь бежит слеза. - Но Маринетт, - как бы читая слова девушки, поднимается квами, прижимаясь круглой головкой к ее щеке и ощущая на ней тяжелую соленую каплю. – Если бы ты была тут, а не проспала, то, скорее всего, оказалась бы под воздействием сил Могильщика, что означало бы полный конец еще в самом начале пути. - Но Тикки, - тихо шепчет она, чувствуя, как горло сжимается все сильнее, а терпеть нет больше сил. Чувствуя, как по щекам не по одной, а уже градом скатываются слезы, что она не может сдержать всхлипы, а воздуха в легких так резко начало не хватать. Ее плечи дрожат, а тело содрогается в усталости, слабости и отчаянии. – Если бы я только смогла… Ее голос надрывный, прерывающийся. - Они доверяли мне, а я… я не смогла. Я проиграла, поставив на кон их жизни, и теперь они… - Маринетт опускается на колени, сгибаясь пополам и закрывая руками лицо. Она содрогалась, ощущала, как сознание отзывается болью и скорбью, и что первоначальная радость от того, что ее родители уехали, и не видели этот ужас, стерлась из головы. Она думала только о них, как эгоистка, волновалась за их безопасность в первую очередь, точно будучи уверенной, что они справятся с Котом Нуаром и чуть позже, что она, даже немного опоздав, все равно все сможет. Вот только ее эгоистичность подвела, и в тот самый момент, как она видела гнетущую силу разрушения и смерти, обрывающую всяческие попытки к победе, Талисман удачи и Катаклизм Кота умирали, даже не достигая своей цели, делаясь абсолютно бесполезными в бою. Могильщик убивал не только живых, но и все, к чему прикасался или желал, чтобы оно умерло. А хотел он, чтобы умер весь мир. - О, Маринетт, - тихо произносит Тикки, прижимаясь к содрогающейся макушке и не зная, как помочь своей хозяйке вновь обрести себя, заставить вновь поверить в удачу и себя, ее несущую под маской. - Я не смогла, - ее сознание надламывается вслед за телом, и она ощущает, как холодный холодок смерти и гибели, распространяющийся с центра Парижа, дошел и сюда. Нет, Могильщик их еще не нашел, но скоро, уже очень скоро… …все в Париже будут мертвы. *** Она вернулась в подвал только спустя полчаса, едва заставив оторвать себя от пола и пойти осмотреть содержимое холодильников поваров на предмет необходимого – чего-нибудь сладкого для Тикки и сырного – для квами Адриана. Квами Адриана. Это было так необычно – знать, кто находится под маской Кота Нуара и так странно - вроде бы она и рада тому, что им оказался идеал и кумир, тот, кого она преданно любила, но и так печально, ведь он увидел ее слабость. И всегда видел, стоило неприятностям накрыть Леди Удачу с головой. Видел, но не осмеивал или осуждал. Видел и поддерживал. Стыд накрывает ее с головой, когда на глаза попадается Адриан, стоящий у стены и напряженно обдумывавший что-то. Она садится на колени перед летающим около Агреста квами и протягивает ему на красной ладони кусочек сыра. - Извини, но был только такой сыр, - на ее голос оборачивается и сам Адриан, опуская взгляд и натыкаясь на покрасневшие глаза, что не спрячет никакая маска, на это бледное лицо с искусанными губами, которое отворачивается, как только их глаза сталкиваются. - Мр-р-р, - отзывается Плагг, принюхиваясь к такому дурно пахнущему на вкус эстета и гурмана кусочку. – Жалкая пародия Камамбера, неудачная копия вкуса и аромата, насыщенности. Мяу, но ничего не поделаешь - ситуация обязывает идти на жертвы. Он выхватывает кусочек с рук Маринетт, засовывая его полностью в рот и прожевывая тщательно, забавно шевеля усами. Маринетт бы обязательно понравилось, вот только ее взгляд сейчас косил вправо – все, лишь бы не видеть этого удивленного взгляда Адриана, причиной которого вновь была она. - Что случилось? – его руки падают ей на плечи, а сам юноша опускается перед ней на колени, пытаясь поймать этот ускользающий, уставший и заплаканный взгляд. – ЛедиБаг… И вот опять. Опять он откидывает все и вся, все размышления и отчаяние, как только видит, что его Леди, его Божьей коровке, грозит опасность, пусть и мнимая, преследующая лишь ее и только ее способная раздавить. Губы Маринетт поджимаются, а глаза вновь наполняются слезами. - Я… - сдавленно выдыхает она, чувствуя вновь комок в горле. – Я не смогу. Она обрывается на полуслове, роняя голову и чувствуя, как предательски подступили слезы. Плечи дрогнули в его сильных пальцах, и последние остатки самообладания разбились об пол, подобно первой слезинке, упавшей со щеки. Она была потеряна, раздавлена, она считала себя проигравшей, и он это видел. - Что? – тихо спрашивает он, не веря. - Я не смогу с ним справиться, Адриан, - она жмурилась, даже не пытаясь смахивать все те слезы, что градом сыпались с ее щек, заливали пол в подвале, где они подобно трусам прятались от злодея, поглощавшего Париж столовой ложкой. Они и были трусами. Нет, трусихой здесь была лишь она. Адриан пожертвовал, так смело и так верно, собственным талисманом ради нее и города, что не оставалось сомнений в его храбрости. Но она… она убежала. Ухватилась за первый попавшийся столб и утянула за собой Адриана, готового сражаться до последнего, раздавленная и опущенная головой. Сдавленные всхлипы раздавались по подвалу, эхом отлетая от стен и вперяясь в саму Маринетт, напоминая о том, до чего же она низко пала. Как угасла ее удача, и поражение свалилось на плечи, что сейчас содрогались под теплыми руками Агреста. Он видел ее такую впервые. Даже в их самую первую встречу, будучи еще неопытной, она была не уверена в себе, в том, что справится из-за отсутствия опыта, но сейчас… сейчас она была великолепной и непобедимой, чудесной ЛедиБаг, которую он знал и любил. Которую видел впервые не верящей в свою удачу и винящей во всем лишь себя. Его пальцы касаются ее волос, гладят ее по голове, в то время как сам парень подсаживается ближе, подставляя плечо надрывающемуся хрупкому созданию, которое сломалось и которое хотело быть спасенной так же, как и любой другой житель Парижа. - Все эти люди, - ее голос вновь прерывается шмыганьем носа. Ее руки цепляются за края его рубашки, будто за спасательный круг, но поздно. Она уже утонула в безысходности. – Они верили мне, а сейчас… В голове яркими пятнами всплывают улицы Парижа: пожары, не тушимые уснувшими мертвым сном пожарными, и рожденные от того, что хозяин поставил на плиту что-то жариться, и больше не встал с кресла; аварии, в которых виноваты оба водителя, потерявших сознание и больше не очнувшихся; мертвые животные и птицы, замершие в шаге, взмахе крыла, прыжке или спящие обычным сном, но теперь уже уснувшие сном вечным. Весь Париж был мертв, и она ничего не смогла сделать. - Сейчас все мертвы, - всхлипом заканчивает она, мотая головой в стороны и ощущая, как теплые пальцы Адриана касаются ее щек, поднимая раскрасневшееся лицо, заставляя посмотреть в такие все еще теплые зеленые глаза, что даже в самой тяжелой и опасной ситуации, даже сейчас, смотрели на нее с надеждой и верой. На его лице не было довольной кошачьей ухмылки, на его лице не было маски, но даже сейчас он казался ей столь героичным, столь непобедимым, что это ему, Адриану, надо было отдать серьги Леди Удачи и Чудес, а ей присвоить клеймо Неудачи и Черного Кота, как амплуа. Вот, кто был настоящим героем Парижа, а не она - глупая девчонка, избранная кем-то там свыше. Она кладет свои руки поверх его ладоней, изучая каждую крапинку зеленых глаз и наслаждаясь теплом этих маленьких солнышек, этого маленького света надежды, что россыпью раскинулся в его глазах. Ее губы приоткрываются, а щеки рдеют от близости, впервые которую они с Котом испытали как нечто духовное, а не телесное. - Адриан… - тихо шепчет она. - Мой отец, - начал он тихо, облизывая пересохшие губы и пытаясь в голове связать все то, к чему он пришел. – Габриэль Агрест – и есть тот, кто скрывается под маской Бражника. Слова эхом раздаются по комнате, доходя до Маринетт не сразу. - Что? – она слабо дергается в удивлении. Глаза ее расширяются. - Но это не мешает мне думать, жить и верить с надеждой в то, что ты, ЛедиБаг, справишься со всем, произошедшим сегодня, и со всем тем, что нам еще предстоит пройти, - его пальцы проходятся по ее челке, смахивая пряди с глаз, и заставляя слезы, будто по волшебству, застыть, стянуть кожу щек солеными дорожками. Мимолетное осознание того, что Адриану, возможно, еще хуже, чем ей, отрезвляет. Он догадался о том, что главный из всех злодеев является его отцом, и хочет его, Адриана, уничтожить, отобрать камень Чудес, лишить всего. Что он обвиняет его в смерти собственной матери, пусть и не зная раньше о его личности. Но он, Адриан, все еще держится, живет и верит в то, что она со всем справится. В то, что они справятся - даже тогда, когда надежды в самой Леди Удаче больше не осталось ни капли. - Адриан, - тихо шепчет она, чувствуя, как надежда крохотными каплями перетекает с его пальцев в ее тело, где они отдаются по темноте отчаяния, зарожденной в душе, водянистыми кругами, расходятся по существу, заставляя колени перестать трястись, а плечи – содрогаться от бессмысленного всхлипывания. Своим примером он вновь зарождает в ней надежду и веру в себя, их совместные усилия, сколь ни была бы печальна или ужасна ситуация. И сейчас, выпрямляясь в спине и отодвигаясь от него, тем вернувшимся теплым взглядом, искрящемся удачей и жизнью, она вновь смотрит на него, как на напарника, никогда не предающего и не оставляющего в беде. - Я понял это, когда он сказал про Женевьеву Агрест и про то, что она, возможно, умерла несколько лет назад, - продолжил он более уверено. - Моя мама действительно несколько лет назад бесследно исчезла, и никто не знает до сих пор, где она. Отец бросил месяцы на безуспешные поиски, после которых мы приняли траур, а он зарылся в работе… как я думал раньше, - он закусывает губу, отводя глаза. – Не понятно только остается, почему он обвинил Кота Нуара в ее гибели, если она пропала так давно, а свою способность получил я недавно. - Быть может, - протянул Плагг, наконец расправившись с сыром и подлетев к ним ближе. – Я смогу пролить свет на эту историю, - он обращается кошачьими глазами к Маринетт, выписывая маленьким тельцем что-то вроде поклона в присяде, чем невольно заставляет ее улыбнуться. – Нас этот невежа не представил, но прошу простить, мадам, его - он еще только учится. Мое имя – Плагг. - Так вот, в кого Кот такой… – она не смогла подобрать слов, вновь взглянув на Адриана, показавшего всем надувшимся видом, что кого-то пушистого и маленького сейчас явно пустят на сырный паштет. И вновь улыбнулась. Впервые за долгое время, и это не могло не радовать. Она обретает себя. - Но что произошло с моей мамой? И почему ты не рассказал об этом раньше?! – Адриан чувствует, как собственный квами его подставил на самом главном и болезненном из всех вещей. - Лишь потому, что не знал о том, что Мадам Плюм – твоя мать, Адриан, - вскинул лапками кот, поразив их обоих. - Моя мама – кто? - Мадам Плюм – одна из бывших хранителей Парижа, носящая в качестве талисмана брошь в виде павлина, - кот вновь вскидывает лапками. – Однако никто не знает, что с ней стало – несколько лет назад, как и предшествующие вам ЛедиБаг и Кот Нуар, пропала, оставив после себя только лишь талисманы Удачи, два из которых – ваши – смог сохранить главный Хранитель Талисманов. Что сталось с талисманом Мадам Плюм – никто не знает. В голове Адриана все вновь перемешалось. Как так получилось, что его мама – была хранителем Парижа, имела такого же квами, как и он, отец об этом знал, но ему никогда не говорил? Разве он не был достоин того, чтобы знать, кем его родители были на самом деле? Он смотрит на Плагга и устало выдыхает. Конечно, он был достоин, но этого нельзя было делать, - так же, как и он никогда не говорил своему отцу о том, что он – Кот Нуар. Мгновенная мысль о том, что случилось бы, расскажи он своевольно отцу о том, кто он есть, пронеслась в его голове, но Агрест ее отбросил. Это было бы слишком безрассудно, и теперь Адриан понял, почему нельзя эти тайны поверять никому. Ведь никто не знает, кто скрывается за маской противника – и он в этом убедился. Но тогда получается, что раньше и отец его был на стороне добра? Озвучив последнее предположение вслух, он заставил кота впасть в воспоминания. - Насколько мне известно, мадам Плюм и Фарфалл, известный сейчас как Бражник, всегда работали вместе и на одной стороне. И имея возможность наделять своих соратников дополнительными способностями, он был великолепным союзником, однако… смерть сразу трех героев, в числе которых была его верная и любимая жена, сломила его. Это было логичнее, чем все то, что напридумывал себе Адриан, но одновременно с этим слишком невероятно. Все факты накладывались - одно на другое, позволяя увидеть картину происходящего – Бражник был лишь человеком, сломленным судьбой и возненавидевшим Кота Нуара, а не его, что тот не смог защитить Женевьеву, мадам Плюм. - Но что же произошло с ними? – спросила ЛедиБаг. Возможно, узнай они причину его ненависти, они смогут одолеть его, либо хотя бы попытаться склонить, уверить, что Адриан – не тот, кто виновен в гибели его жены. Возможно, еще есть шанс все вернуть. - Враг оказался слишком силен, и побежавшие вперед ЛедиБаг, Кот Нуар и мадам Плюм попросту исчезли с поля боя, не оставив за собой ничего, кроме талисманов. И врагом был, кажется… - Плагг задумался, стуча маленькой лапкой по подбородку, однако имя никак не шло в голову. - Диспарицион, - тихо зашептала квами на ухо Маринетт, отвечая вместо Плагга. - Диспарицион? – ЛедиБаг косит глаза влево. – Ты его помнишь, Тикки? - Да, но теперь желаю забыть всем сердцем. - Да, точно, Диспарицион! – воскликнул кот, добавляя себе что-то под нос. – Помню, что имя было до ужаса сложное и трудно выговариваемое, не то, что запоминающимся. Он носил черный костюм, в котором не было человека. Он был будто невидимкой, будто исчезнувшим, а поэтому поймать его было задачей не из легких. Он заставлял людей, вещи, мысли, чувства – абсолютно все исчезать безвозвратно. И в момент, когда он пытался заставить исчезнуть команду Чудесных, ЛедиБаг пыталась остановить его, что дало заклинание на заклинание, и в итоге, исчезли, как и Чудесные, так и сам Диспарицион. - И их нельзя вернуть обратно? – спросил Адриан, со все еще теплящейся надеждой спасти маму. - Увы, но нет, - царапнул по сердцу Плагг. – Если бы ЛедиБаг не исчезла тогда, то она бы смогла вернуть все на круги своя, одержав победу, но сейчас… сейчас у нас новая ЛедиБаг, и поэтому это невозможно. - Как же так, - прошептала Маринетт, опуская голову. Они были так близко, и снова все с начала. - Однако… - вновь начал Плагг, почесывая себя за большим ухом и не чураясь вылизывания лапы при даме. – Есть вероятность того, что сила, сокрытая в ваших талисманах и объединенная связью ваших сердец, поможет нам обратить время вспять. Ведь, как говорили древние мудрецы, если сочетаются Инь – он показал лапкой на Адриана. – И Ян, - на Маринетт. – То можно создать невозможное. В конце концов, не даром же Бражник хочет захватить их. - Быть может, - вдруг поняла Маринетт. – Как раз за тем, чтобы воскресить твою маму? Может ли сила наших талисманов воскресить мертвого человека? - Неизвестно, но, подумай, ЛедиБаг, что, возможно, он даже и не задумывается об этой вероятности. Хотя сама мадам Плюм имела способность к воскрешению. Которая бы очень нам пригодилась в данной ситуации. Маринетт вдруг вспомнила о том, что на улицах Парижа десятки, сотни тысяч разбросанных умерших горожан, и тень сомнения вновь закралась в душу. Если существует квами, способная оживлять людей, то тогда, получается, этой способностью не обладает она, а значит… воскресить людей сама она не сможет. - Нам нужна мадам Плюм, - уверенно восклицает она, сжимая кулаки. – Что нужно для объединения наших талисманов? - Никому неизвестно, - вновь разочаровывает их Плагг, пожимая крошечными плечами. – Все, что известно относительно этой всемогущей силы, было написано в книге Супергероев… -… которую мы потеряли, - отчаянно произнес Адриан, кулаком ударяя по полу. – Говорил тебе: следить за ней тщательнее! - Я не нанимался в сиделки рваным книгам! Она даже не пахла как нечто приятное и важное, - вступился Плагг за свою особу. Маринетт лишь рвано выдохнула, вспоминая, как отнесла эту книгу мастеру Фу, предварительно выкрав ее у Лилы, она же Лже-Вольпина, которая в свою очередь выкрала ее у Адриана. Но, не рассказывать же об этом ему? - Тебе придется рассказать, Маринетт, - тихо шепчет Тикки на ухо. - Но я не могу, - так же шепотом отзывается ЛедиБаг, громче добавляя и вспоминая все те слова, которые сказал ей мастер Фу, пытаясь перевести книгу. Они долго разговаривали: он перечислял все то уже известное ей о ЛедиБаг, Коте Нуаре, рассказал о том, как и почему выбрал именно их, сказал о том, что только он может награждать людей, избранных талисманами Удачи, и что они с Адрианом как нельзя кстати подошли на главные роли. И сказал лишь одно слово, которое Маринетт успела услышать, убегая на очередную атаку акумы в лице кого-то из прохожих. Откровение. Откровение было ключом ко всему. - Я, - тихо начала Маринетт, краснея на глазах и сжимая руки в кулаки. – Я кажется, знаю, что было в той книге Супергероев. - Что? – в один голос спрашивают Адриан и Плагг. Пораженно и радостно одновременно. Адриан не верит в то, что возможно, сейчас скажет ЛедиБаг, которая… кажется, украла не только его сердце, но еще и книгу, важную его отцу, и нет. Получается, она знала, что он – Кот Нуар? - Просто так получилось, - залепетала Маринетт, уличенная в грязном деле и попятившаяся назад. – Просто я как-то была под столом в библиотеке, где ты сидел вместе с Лилой, бывшей Вольпиной, и увидела то, как она прячет эту книгу у себя. Мне это не особо понравилось, и я захотела ее вернуть сначала тебе, но Тикки – моя квами, да – сказала, что эта книга очень важна и вот, когда вы пошли на встречу в парк, она взяла и выкинула ее в мусорку, откуда моя квами – Тикки, да, - она чувствовала, как ее щеки наливаются краской, а где-то там, в сережках, Тикки хлопает себя по лбу маленькой ладошкой. Слова путаются, однако она видит, как постепенно все с большей путаницей глаза Адриана начинают увеличиваться. – Она вытащила ее и сказала мне отнести ее к мастеру Фу, который попытался мне перевести написанный текст, но который не успел сказать ничего существенного, так как на город опять напала акума. И вот, эта книга так и осталась у него. Резкие выпады рук, закатывающиеся глаза и пунцовые щеки. Вот то, что увидел Адриан, и даже невольно улыбнулся бы, не окажись он в полном удивлении. Конечно, гнева отца, хуже гнева Бражника, он тогда не навлек, но очень сильно переживал по этому поводу, и даже пытался ее искать, но безрезультатно. Но кто же знал, что книга была в руках его Леди все это время? - Я услышала только одно слово, которое мастер Фу сказал мне об этой силе, - уже успокоившись пролепетала Маринетт, в стыде опуская голову и боясь посмотреть Адриану в глаза, молчание которого убивало ее хлеще слов. - И что же это? – видя, что хозяин не способен сейчас ни слова вымолвить, озвучил его мысли Плагг. - Откровение. Но я не знаю, как это использовать в связи между нами, ибо никаких тайн, после этого рассказа о книге, не осталось, - откровенно не понимает Маринетт. Или делает вид, что не понимает. Адриан задумчиво смотрит на нее, переводит взгляд с губ, которые вышептывали тысячу и одно оправдание, совместно с этим то, что она не таит больше никаких секретов, поднимается до острого носика, в котором когда-то давно, еще буквально на первой или второй встрече рассмотрел пару забавных веснушек. На эти щеки, от которых еще не отхлынула краска недавнего стыда, на ее голубые глаза, что метались туда-сюда в предположениях, и не имея возможности или излишней смелости взглянуть в его, зеленые. Но он останавливается на маске. Которая так легко и просто связывалась с ответом на поставленный вопрос. Они должны были всецело довериться друг другу. Доверить себя, свои личности и тайны, свои силы, чтобы где-то там, внутри, их сцепленных рук или губ они перемешались, став единым целым. Единым всесильным целым. Но почему тогда, если квами знали о том, что их личности рано или поздно раскроются, хотя бы друг другу, они запрещали кому бы то ни было говорить об этом? Зачем утаивать самый главный ключ к абсолютной силе, если в конце концов они пришли к осознанию этого сами? Маринетт тяжело вздыхает, понимая это на одном уровне с ним и встает с пола. Адриан следует за ней, неотрывно смотря на то, как ее васильковые глаза прикрываются, а сама девушка решается на то, на что в любой другой момент никогда бы не решилась. На то, в чем всегда отказывала Коту Нуару и приучала его к хранению личности под маской в секрете, чтобы ее или его близкие и любимые не пострадали. Интересно, любила ли кого-нибудь ЛедиБаг вне маски? Пользовалась ли вниманием мальчиков? Действительно ли, судя по рассказу о книге и библиотеке, училась с ними в одном колледже? Знал ли он ее? Такая же Леди в реальной жизни, или, как и он, рискует своей жизнью, шутит лишь потому, что точно знает, что никто не увидит ее настоящую? Наверняка, она такая же смелая, сильная и ловкая. И неизменно милая. Милая его Леди. У Маринетт дрожали ноги. Крупная дрожь охватила плечи, а пальцы разжимались и сжимались сами по себе. Внутри все взбудоражено металось, призывая и тело заметаться точно так же: в панике и крике, в мольбе о том, лишь бы Адриан не узнал о том, кто она есть на самом деле, лишь бы они смогли найти другой путь, чем ее обратная трансформация и раскрытие личности. Потому что… Просто потому, что будучи ЛедиБаг она была смелой, великой, удачливой, да. Но кем она была без маски и амплуа супергероини? Никем. Она была простой Маринетт, что перед лицом любимого человека, путалась в собственных ногах и произносимых словах, завоевывая звание самой Неуклюжести всея Парижа. Возможно, сними она маску, то и чувства Кота Нуара, Адриана, к ней пропадут, ибо он любил всю ту смелость, задоринку, серьезность и всесильность ЛедиБаг, которых не было у обычной простушки Маринетт. Ее руки сжимаются, дрожа в кулаках. Глаза наполняются слезами, а сама девушка готова вот-вот разразиться новым фонтаном слез, закрепив за собой звание так же и самой плаксивой супергероини. Вот только она не знала, что Адриан считал иначе. Он видел изменения в ее лице. Как морщится носик, поджимаются губы в осознании принятия решения для спасения ситуации, для спасения его матери, и быть может, она даже об этом и не думает, но то, что сделает она сейчас – даже больше, чем его разоблачение перед Бражником. Она останется для него все такой же прекрасной и бесстрашной, готовой пойти на все ради спасения людей и не уступающей никого и ничего врагам. Его рука касается ее, накрывая ладонью, тепло которой разливается по запястью, отзываясь во всем теле, придавая некой уверенности в неуверенном. Заставляя ЛедиБаг, в последний раз как ЛедиБаг, улыбнуться Коту Нуару, который уже несколько часов был для нее Адрианом Агрестом. Разве с самого начала он не этого хотел? Увидеть ее личность, узнать ее настоящую. Разве со своим собственным обратным преображением он не имеет право хотя бы сейчас, в самый тяжелый и ответственный момент для них, для жителей Парижа увидеть ее настоящую? Имеет. Заслуженно. Она берет его руку в свою, он переплетает пальцы, чувствуя, какой красный спандекс был шершавый при всей видимой гладкости. Но даже сквозь который ощущал тепло чужой кожи, чужого тела. Она сжимает его руку сильнее, чувствуя, как колени начинают трястись, а ее всю накрывает волной неуверенности в том, делает ли она все правильно. По голове бьет гаечным ключом мысль, что она совершает огромную ошибку и что есть и другие способы вернуть все на круги своя, но только не так. Но только не так, как делает это она. - Тикки, - тихо, шепотом отдается голос ЛедиБаг в подвале колледжа. Она облизывает пересохшие губы, опуская взгляд и видя то, как ее тело содрогается в мелкой дрожи, а губы берет нервная улыбка. Она была сумасшедшей. Но она сделает это. Ради Адриана. - Тикки, обратная трансформация, - одними губами выдыхает она, ощущая слабый ветерок около уха и то, как выпорхает квами из сережек, как появляется перед ними, показываясь Адриану во всей красе. Слышит, как она что-то ему говорит, но Маринетт не обращает внимания, ощущая, как ветерок скользит теплым розовым дымом по щиколоткам, обрамляя ноги милыми балетками, что купили родители на пятнадцатый день рождения. Дымок поднимается по ногам, стягивая и освобождая от спандекса, облачая в просторные розовые штаны, поднимается до пояса, до груди. Он обволакивает пальцы, и Адриан издает слабый вздох, от которого ЛедиБаг… нет, Маринетт жмурится до темных мушек, что есть мочи, надеясь, что это хоть как-то поможет ей унять дрожь перед самым главным и незабываемым. Спандекс спадает с рук, вытаскивая на свет знакомый Адриану темно-серый пиджачок, и доводя его до мысли, что догадки, относительно его прекрасной Леди когда-то давно, оказались правдивыми – она и вправду училась с ними в одном колледже. В одном классе. Она и в правду была… Дым доходит до ее лица, окрашивает знакомые сережки, бывшие красные в крапинку, в черный цвет. Проходится по щекам, и Маринетт чувствует, как жесткая маска спадает, растворяется розовым туманом около нее, выдавая на обозрение ее всю. Такую покрасневшую, сконфуженную, скромную. Такую… - Маринетт? – он видел ее всю. Мог рассмотреть каждую деталь, каждый волос на голове, каждую веснушку на носу, каждую подрагивающую ресничку на зажмуренных глазах. Он видел то, как ее щеки наливаются красным, а ресницы подрагивают, приоткрывая такие знакомые и любимые васильковые глаза, которые он раз за разом не узнавал за маской. ЛедиБаг в его глазах всегда была бойкой и смелой, готовой пойти на все, ради спасения города. Она была непобедима, удачлива. Она была необыкновенной. Но Адриан забыл, что подобно ему, под маской могла скрываться и хрупкая девушка, которая набиралась смелости лишь тогда, когда облачалась в спандекс и заклинала себя геройским именем. Пусть Маринетт была немного неуклюжа и забывала слова, однако она всегда была ответственна, имела обостренное чувство справедливости и никогда не падала духом. Она была удивительной. Она была талантливой, милой, очаровательной. Как и ЛедиБаг, которой втайне она являлась. Адриан любил в ЛедиБаг ее грацию, гибкость, ее стойкость не только физическую, но и моральную при всех тех условиях, что происходили вокруг. Адриан любил и восхищался той, на которую сам хотел быть в тайне похож. Адриан любил ЛедиБаг. Адриан любил Маринетт. Он чувствует тепло ее ладони, пальцев, подрагивающих от волнения. Видел ее глаза, наполняющиеся некоторым чувством стыда, а также надеждой на то, что она оправдала его ожидания относительно любимой Леди под маской. Также он читал в них и страх, что она окажется не той, кого он хотел бы увидеть, но теплая улыбка, которая касается его губ, топит их в легкой дымке синевы. Его сердце, подобно ее, трепетно бьется, ударяясь о ребра, готовое вырваться наружу, приблизиться к ее сердцу, чтобы вместе ощущать это трепещущее, невероятное чувство, поднявшееся вдруг в груди, и которое, казалось, затмевало собой все на свете. Они стояли рядом, такие непохожие друг на друга поведением, движениями, манерой речи и увлечениями, но такие одинаковые чувствами и эмоциями, деленными ровно пополам в этом старом подвале колледжа. Он видит, как ее губы приоткрываются, чтобы что-то сказать, но понимал, что слов не было нужно. Связь, такая нужная им и необходимая всему городу, уже установилась между ними, и задолго до того, как захлопнулась за ними дверь подвала. Он касается пальцами ее подбородка, нежно притягивая к себе и одним лишь взглядом, теплым зеленым, таким родным взглядом спрашивая разрешения. Видит ее разрешение в синеве глаз, чувствует его в ее душе, отдающее в его собственную. Чувствует, как рука крепче сжимает его пальцы, а сама Маринетт приближается ближе, прикрывая глаза и поддаваясь вперед. Легкое касание губ подобно ветру. Оно проникает в самую душу, заставляя содрогнуться все нутро, утонуть в теплом и нежном чувстве, что подобно туману превращения обволакивает их двоих, нашедших друг друга в жестокости мира, разлетаясь белым светом надежды по подвалу. Он чувствует, как накаляется его кольцо, ощущает с закрытыми глазами, как оно наливается светом, ощущает, как горят уши Маринетт от серег, которые преисполнены светом любви в их бесконечной крепкой связи. Он отстраняется, открывая глаза и проводя пальцами по ее теплой коже, смотря в ее васильковые глаза и не веря тому, что это на самом деле – не сон. Пусть они довели все до печального ужаса, довели Париж до вымирания, но, если все получится, то он выиграет не только это битву с Бражником или любым другим злодеем, не только вернет жизни и надежды всем в Париже, но и приобретет нечто новое, разделенное на двоих с его Леди. С, наконец-то, истинно его Леди. Маринетт об этом мечтала. Давно, искренне, с надеждой на скорейшее исполнение. И кто же знал, что вот так, потеряв надежду и веру в себя, она возродит их в глазах того, кого считала преданным соратником и помощником, кого любила всем сердцем и душой? Она отводит глаза, смущенно прикусывая губу и слабо вздрагивая от понимания, что свет, окруживший с ног до головы кольцом, облетел их, образовавшись в нечто определенное. Нечто, что поможет им в борьбе с Бражником и воскресит Париж от мертвого сна. *** Испросив Плагга и Тикки на предмет последней битвы Бражника как Фарфалла, где рухнула его жизнь и надежда, где пропала мама и предыдущие ЛедиБаг и Кот Нуар, они пришли к старой оранжерее, которая была заброшена еще давным-давно, но которая из-за выкупа одним высокопоставленным лицом до сих пор не была снесена. Она была двухэтажная, с круглой крышей и огромным окном, сквозь которое, Адриану будто бы показалось, что увидел сотни, тысячи белых порхающих бабочек. Старая краска обваливалась местами, а дубовая дверь поддалась не сразу. Кот едва ли не удержался использовать Катаклизм, однако ЛедиБаг его остановила - подобные приемы могли бы еще пригодиться, окажись главная задумка вдруг провальной. Кот согласился, а поэтому вошли они, как обычные люди, увидев лишь то, каким осталось место последней битвы до сих пор неизменным. Кое-где на стенах виднелись следы ударов, стены начали крошиться – кто-то обладал в этом бою не дюжей силой, чем заставил было присвистнуть Кота, но он вовремя опомнился: если на них еще не нападают, то элемент внезапности еще был сохранен. Пол был весь изодран когтями, старая плитка была раздроблена и разбросана мелкими кусками по всему круглому помещению. От мебели практически ничего не осталось – только куски стульев, деревяшки диванов или чего-то, что было когда-то давным-давно шкафом или столом. Окна затянулись пылью, на краях которых виднелись сеточки паутин. Вокруг пахло затхлостью и плесенью, влажностью и последствиями битвы. Стены пропахли отчаянием и мольбой последних слов Бражника к жене, которая к нему так и не смогла вернуться. Пропахли страхом от того, что он остался совершенно один, без какой-либо помощи и возможности обрести понимание, ведь все те люди, которые могли его понять исчезли, растворились в небытие и он не знал, как их вернуть. Пропитались местью, которая так и не нашла своего выхода, ибо злодея - человека, которому попросту необходимо было отомстить - тоже не осталось в живых. Он исчез, как последствие неудачного слияния заклинаний, - победитель, обретший в своей победе и свое поражение. В какой-то степени, все рационально взвесив и обдумав, Адриан смог понять своего отца: ему было неизвестно, что стало с его любимой, с друзьями и верными соратниками, что стало с врагом. Он остался один в своем отчаянии, и пусть даже на руках у него был Адриан, но что тот, будучи еще почти ребенком, мог сделать? Разве отец мог рассказать ему, что он – бывший защитник Парижа, а его мать бесследно исчезла в последней битве? Адриан бы просто его не понял, решив, что отец шутит, и поэтому… поэтому все обернулось именно так. Он слабо выдыхает, осматривая осколки последней битвы и не ощущая в себе тех четких сил к противостоянию, которые у него были до того, как они зашли внутрь. Все будто бы растворилось, исчезло, подобно предшествующим героям. Стены, впитавшие в себя все то отрицательное, которое смог испустить человек горюющий, человек утративший, будто бы проникли под черный спандекс, изъедая и его, Адриана. Сможет ли он? Его рук касается тепло, и голова оборачивается на ЛедиБаг, которая в тишине и безмолвии смогла дать ответ, не зная вопроса. Просто так, одним взглядом, одной слабой улыбкой, едва сильным сжатием его руки, и он понял все, пришел к нужному варианту ответа, наполненный до краев уверенности. Все-таки, его Леди была удивительной. Маленькой, смелой и удивительной. Они подходят к винтовой лестнице, поднимаются наверх, открывая дубовую дверь, что вела в логово, которое ни за что бы не обнаружили раньше. Так пусто и тихо не было даже внизу. Казалось, что всяческие шумы, даже сирены разбитых автомобилей не проходят сюда, хоть и окно, огромное круглое окно с силуэтом бабочки на нем, было открыто. Темные стены и пол, усеянный тысячами, десятками тысяч белых бабочек, вспорхнувших вдруг, стоило им приоткрыть дверь. Маринетт охнула, смотря на всю эту опасную красоту, что крылась под их крыльями и возможностями Бражника, который впервые предстал перед ними, охваченный трепетом легкого дуновения бабочек. Он был высок и худ. В темном костюме с тростью, которой он взмахнул в резком движении, а стоило ей опуститься, удариться об пол, как все это мгновение опасной красоты, по команде «приготовиться», в миг рассеялось, опустилось на пол, на стены, окружив Чудесных, как и его самого, со всех сторон. Он был готов к этому. Он очень долго ждал этого момента. Вот только, справятся ли они с этой ордой бабочек, еще не рожденных акум? Звук открывающейся входной двери внизу дарит надежду, заставляя слабо дрогнуть, а гнущиеся перед статью и злобой Бражника ноги - выпрямиться. Они справятся. - И не душно ли тебе тут, а, отец? – Кот Нуар размахивает хвостом-ремнем, делая непринужденный вид, однако ЛедиБаг знала, чувствовала, что каждое слово давалось ему с усилием, нажимом. И что будь они в любое другое время в любом другом месте и в другом амплуа, он не смог бы так дерзить ему. Не смог, но сейчас отчаянно пытался, осознавая все то потраченное время, что между ними было, и которое между ними будет в дальнейшем. - Я ждал вас, мои милые Чудесные, - шипящий голос притаившейся змеи в кустах, отдается от стенок, заставляя нескольких бабочек затрепетать крыльями. Бабочек, но не их, не ЛедиБаг и Кота Нуара. - Поразительно, но мы тоже, - Кот вновь огрызается, деловито пожимая плечами. Он слышит, его кошачий слух позволяет услышать звук шагов на лестнице, как скользят тонкие пальцы бывшей пианистки по перилам. Она здесь. - Да вот только ты все не приходил и не приходил. Ну, мы и решили сами прийти в гости, - откровенный взгляд. Он ловит его глаза своими, впиваясь в них и пытаясь с помощью долей секунд передать все то, как он… раскаивается перед ним, и одновременно с тем, что он будет всегда его поддерживать, не касайся только это гибели людей. Все же он дорожил отцом. - Смеешь дерзить мне, мальчишка? – вопрос грохотом отдается по потолку, позволяя штукатурке обсыпаться. Он не осмеливается назвать его сыном. Трость, вновь свистящая в воздухе и еще не ударившая об пол, может призвать в движение ока орду бабочек, омрачить в темный цвет и накрыть этой волной всех тех людей, что в ужасе забились в отдаленные углы Парижа, испытывая самый настоящий животный страх перед надвигающейся чумой, смертью. Он мог использовать их всех, не тратя ни минуты, ни секунды на поиски подходящих жертв, ибо они все в своих нынешних эмоциях и чувствах подходили его маленьким акумам. - Осмелюсь, да. Знаешь ли, наглотался сегодня таблеток, «Осмелин» называются. Быть может, и тебе предложить? – он улыбается очаровательно, в то время как отец, еще не решивший, как поступать с трупом сына, скрипит зубами. Рука Кота скользит за открытую дверь, протягивается кому-то неизвестному, и только сейчас чьи-то шаги доносятся и до Бражника. - Вот только знаешь, сегодня мы пришли не одни. С группой поддержки, так сказать, - он ощущает, как теплые пальцы касаются его руки, а острый нос приятно втягивает в себя свежий аромат цветов. Светлые волосы, распущенные, били до боли знакомым ароматом сирени. Она была чуть выше него, такая же худенькая, какой он ее запомнил. С острым лицом и скулами, тонким носом и широкими зелеными глазами, которые достались по наследству и ему, с чуткими губами «амура». Она впорхнула в темную комнату, осветив ее своим появлением и заставив Габриэля Агреста внутри Бражника, не веря, содрогнуться, задохнуться. Его трость ударяется об кафельный пол, и сотни взметнувшихся бабочек, по сигналу, расправляют крылья, темнеют, игнорируя временное помешательство хозяина, настроенные мыслью раньше на атаку. Они взмывают тысячами острых крыльев, источающих чистейшее зло своего господина, словно лезвия истинного отчаяния и досады, направленных на Чудесную пару супергероев и еще одну Чудесную, увидеть которую он никак не ожидал. Она была спокойна, и не смотря на шелест, ропот тысячи и тысяч взметнувшихся крыльев, с ее лица не соскользнула та ласковая и теплая улыбка, которой она одаривала его всякий раз, как только видела. - Позволь представить тебе, - кот галантно целует тыльную сторону ладони бледной руки, вновь поворачиваясь к сраженному эмоционально Бражнику, и выпрямляется в спине, позволяя девушке выйти вперед. – Женевьева Агрест, некогда исчезнувшая бесследно, и также известная как… Он произносит это с гордостью и с огромной радостью того, что смог вновь поцеловать трепетно руку своей мамы, увидеть взгляд ее светлых глаз, ее улыбку, скромную и оттого более очаровательную. Увидеть то, как она выходит в центр комнаты, а бабочки, взметнувшиеся и нацеленные на них с ЛедиБаг перестраиваются, обнаруживая новую цель под обстрел чистейшей тьмой. Видит, как прямая спина даже не напрягается, а из-под воротника платья, взметаясь и подлетая к ее нежному круглому плечу, квами – нежно-голубой павлин с большим красивым хвостом, украшенным россыпью орнаментов – что-то говорит хозяйке. Слышит, как шелест бабочек-живодеров летит на нее, казалось бы, беззащитную и безоружную, но такую спокойную Женевьеву, готовый вот-вот порвать ее на куски. Слышит, как ее губы приоткрываются, и с них слетает лишь два слова: - Эспуар, трансформация, - хвост павлина раскрывается, представляя глазу всю красоту его цвета, после чего озаряется ярким светом, поднимая теплый ветер вокруг хозяйки. Ее волосы взметаются вверх, заплетаемые невидимой рукой в конский хвост. Синее платье светлеет, сзади удлиняясь в павлиний хвост из ткани, собранной так неаккуратно, но так очаровательно, словно природа решила удачно поэкспериментировать на перьях, чем выделила одну птицу из тысяч других, таких одинаковых. Она остается босая, ведь надежда и должна быть такой: тихой, бесшумной, в какой-то степени обнаженной и открытой всему миру, что делало ее отличительной даже от них с ЛедиБаг. В волосах же появляется брошь в виде павлина, из которой выглядывало удивительной красоты перо – зеленое с различными «глазками», ниточками, такое живое и волшебное. - … как мадам Плюм, - завершает он, смотря на то, как тысячи бабочек острым роем кидаются на преображенную маму, но продолжает стоять на месте, точно зная, что она своим светом, сиянием сможет победить гораздо больше, чем эта ройка насекомых. Ведь иначе не могло бы и быть. Свет озаряет бабочек, так тепло и мягко, так нежно, трепетно смахивая порывами ветра с их крыльев все то черное, что подарил им Бражник, и сбивая с памяти все те мысли, которыми он себя сам убивал в течении долгих лет, возвращая каждую поочередно в то первичное состояние тишины и покоя. Состояние умиротворения, которое подарить может только леди Надежда. Они рассыпаются вокруг нее белой вуалью, порхают везде, переставая трепетать от страха, переставая быть пленниками этой старой оранжереи и улетая, стремясь к тому самому единственному открытому окну, через которое улетали их собратья, преисполненные злобой и не возвращавшиеся после. Они завидовали им, ведь даже тогда, познав боль и ненависть, после встречи с Чудесными, они обретали свободу, которую погребенные здесь не имели. Сейчас же все эти тысячи тысяч улетали свободно, навстречу своей настоящей судьбе, опустошая мрачные покои Бражника, пребывающего еще в забытье от того, что он направил на свою жену, потерянную временем и обязательствами бывшей супергероини, свое оружие, которое хотел бросить на ее поиски, владея миром. Но был посрамлен одной лишь улыбкой, одним лишь желанием, касанием мягкой руки. - Габриэль, - тихо произносит мадам Плюм, подходя ближе и видя то, как Бражник, облаченный впервые во все темное, отходит назад, словно в горячке, словно в бреду. - Но как? Как ты вернулась? – он пораженно смотрел на ее волосы, лицо, источающее даже после молниеносной атаки сотен мотыльков лишь добро и свет, как истинная хранительница Парижа, не знающая слабостей. Смотрел на ее наряд, вспоминая все то прошлое, в котором он и она были замечательной парой, в которой он и она впервые объединились и в которой существовали вплоть до ее трагического исчезновения. – ЛедиБаг и Кот Нуар убили тебя! - Ты неправильно все понял, - ласково перебила его она, сделав еще один шаг вперед, но не увидев шага назад от него. – Это была случайность, ошибка, которую никто не смог предугадать и как-то обойти. - Но ЛедиБаг и Кот Нуар… они появились вновь, в отличие от тебя. - ЛедиБаг и Кот Нуар погибли, - твердит ему мадам Плюм. – Диспаринцион начал их, как и мое, перемещение в параллельный мир, в то время как ЛедиБаг попыталась освободить акуму, что в результате привело к взаимоуничтожению, и никто в этом не виноват. Даже супергерои способны на ошибку, пускай и критическую для их жизней. Он вспоминал то, как отказался, из-за потери любимой, от своего Камня Чудес и образа Фарфалла, как героя Парижа, но выкрал его обратно у нерасторопного Фу, стоило осмыслить, какой силой может обладать он, завладей Камнями Чудес Божьей Коровки и Черного Кота, которых тогда еще не было на руках у мастера, как Бражник. Как медленно загибался он, как чувствовал у себя над ухом, внутри, то, как Нууру, его квами, еще пытался сопротивляться, не видя хозяина таким страшным и обреченным никогда, как медленно ломался под его натиском негативных эмоций и стремления к мщению всем и вся живому, что хоть как-то в себе сочетало черное и красное. - И я была мертва, - добавила мадам Плюм. – Перемещенная в другой мир и застрявшая там со всеми остальными. Мы умерли из-за смерти хозяина, вместе с ним, как и весь его альтернативный мир, куда он отправлял своих жертв. Мы не знали, что так получится, никто не знал, что случится, но так вышло. Десятки жителей Парижа так и не вернулись в свои дома тогда, и я об этом очень сильно сожалею. Он все еще молчит, не смея больше поднять руку на нее, но все еще не веря, что это – не обман, не галлюцинация, созданная каким-то образом его врагами. - Но эти дети, Габриэль, - она указывает нежной рукой в сторону ЛедиБаг и Кота Нуара. – Не те ЛедиБаг и Кот Нуар, которых мы знали и помнили раньше. Но они - те, кто с помощью силы, всепоглощающей силы смешения Инь и Ян, смогли вернуть меня к жизни, воодушевляемые самыми лучшими побуждениями не только к жителям Парижа, которых обязаны защищать, нося маски… Она подходит к нему ближе, берет его за руку, ощущая то, каким холодным и душой, и телом он стал и только мягко улыбаясь, отражаясь в его глазах. - Но и к тебе, Габриэль, - она тянет к нему руки, ласково ощущая костюм Бражника, раньше знакомый ей как белый костюм Фарфалла, под пальцами. – Наш сын, Адриан, и эта девушка, Маринетт, сумели найти то, что так долго не удавалось найти тебе в гневе и злости на весь мир. Они открыли это в себе, потому что были убеждены и свято верны всем тем, кого они защищали от такого запутавшегося в себе и покинутого остальными тебя; тем, кто вверил им свои жизни, которые ты в порыве мести, неизвестно кому и зачем, отобрал. Ее голос. Нежный и проникновенный, пробирался сквозь костюм под кожу, в кровь, остужая красную лаву, обжигающую его всего так много времени, но при этом не дающую должного тепла. Ее руки были нежными, и даже сквозь ткань он ощущал их тепло, их свет, которым она обнимала его всего. Ее лицо утыкается в его грудь, а голос скатывается до шепота. Проникновенного, и уединенного, откровенного, разрывающего всю ту горечь и все те маски, что были до их воссоединения. - Если ты боишься попросить о помощи, боишься, что на крик и мольбу никто не отзовется, не протянет руку, то позволь мне помочь тебе, - ее пальцы проходятся по светлым волосам, касаются броши в виде павлина, выдергивают перо и отпускают, позволяя взмыть ему вверх. – Ведь я - та, кто дарит надежду, та, что привносит в темный и мрачный мир Возрождение Света. Словно по заклинанию, перо, порхающее над их головами, начало двоиться, троиться, множиться, расписываясь раз за разом новым, неповторимым узором, и вплетаясь с остальными в хвост павлина, который скручиваясь, явил их взглядам сначала небольшое тело, гибкую и мощную шею ярко-синего цвета, а затем и маленькую голову, украшенную прелестным хохолком-короной. Птица кричит, взмахивая крыльями и, вслед за очаровательными, освобожденными наконец бабочками, вылетает следом в окно, взмывая вверх над Парижем и раскидывая своим мощные крылья, раскрывая всю себя и позволяя миру увидеть невообразимую красоту, ощутить умиротворение от созерцания, вновь вкусить сладкий вкус жизни. Сладкий вкус Надежды. Павлиний крик раздается над улицами Парижа, разнося по пустынным улицам теплый ветер перемен и жизни. - Пошли, мы должны это увидеть, - Кот Нуар хватает замершую и обездвиженную ЛедиБаг за руку, после чего вместе с ней сбегает по лестнице вниз, точно будучи уверенным, что с мамой и папой теперь все будет в порядке. Они выбегают на улицу, видя над головами то, как разлетаются тысячами перья павлина, жертвующего частичку себя, своей веры и своей любви, своей жизни на то, чтобы страшный сон закончился. Они вскальзывают по шесту на крышу ближайшего дома, пораженно и с тем облегченно смотря на то, как перья, медленно опускающиеся, словно снег зимой или листья осенью, задевают шелестящими щетинками руки, ноги, тела упавших замертво людей и пропадают зеленым свечением жизни где-то около груди, рождаясь заново в них, расцветая вновь. Глаза прохожих открываются, а руки, замершие в неестественных позах, вновь шевелятся. Они просыпаются от вечного сна в новой жизни с новой надеждой в новом дне, что начался не только для Парижа, но и для Кота Нуара с ЛедиБаг. - Смотри! – вдруг восклицает она, видя в толпе поднимающихся с асфальта прохожих Могильщика, охваченного, как и все остальные зеленым светом надежды и веры. Его букет, черный, источающий злобную ауру, в агонии которой билась запертая акума, лежал рядом, а человек, вдруг ставший собой, нервно отодвинулся от него. ЛедиБаг соскальзывает с крыши и, улыбаясь, топчет нежно-опасный букет ногой, заставляя акуму, черную и полную скорби, вспорхнуть, чтобы быть лишь на мгновение схваченной исцеляющей силой Творения. - Я очищу тебя от зла, - и, выпуская на свет уже белую, невинную бабочку, она со всей смелостью и прежней удачей, верой в себя и Кота Нуара, подбрасывает волшебное йо-йо в воздух. – Чудесная ЛедиБаг! Йо-йо раскрылось, а небо озарилось счастьем и удачей тысячи божьих коровок, что, проникая во все щели и облепляя собой все вокруг, обращали несчастья вспять, восстанавливая разрушения и возвращая все на круги своя. Она была прекрасна в этот момент: вновь верящая в себя, вновь носящая Удачу. Вновь избранная судьбой. Вновь ЛедиБаг. *** - И пусть в каждом доме будет свет, - тихо шепчет Женевьева, видя на то, как Эспуар, маленький и милый квами, выскальзывает из ее броши, почтительно кланяясь госпоже. Она слышит, как трепет маленьких крылышек божьих коровок разлетается по Парижу, вслед за распадом Павлина Надежды, и переводит взгляд на Габриэля, что покоился на ее коленях, облаченный во все белое, как когда-то давно. Последнее и самое важное перо, все еще отливающее зеленым светом, тлело, светилось ярче остальных у его груди, проникая под кожу и возвращая ему, бессознательному, всю ту надежду и веру в себя, своего сына и этот мир, которую он утратил так давно. - Я надеюсь, Габриэль, что ты простишь этих детей, - она касается нежно его волос, убирая их со лба, тяжело выдыхая и понимая нутром, что пора. Взгляд становится печальным, а с губ впервые пропадает улыбка. – Так же, как простишь и меня. - Мадам, - вопрошает тихо Эспуар, не осмеливаясь продолжить просьбу. - Спасибо тебе, Эспуар, за все, - она поднимается с колен, отходит от Габриэля, любимого мужа и прекрасного напарника, в последний раз проскальзывая взглядом по белому костюму и лиловому Камню Чудес на галстуке, что впервые спустя много лет светился, а не был омрачен. Слабо улыбается, только приподнимая уголки губ, и надеется, что Адриан вместе с Маринетт не прибегут сейчас, осчастливленные победой, и ей не придется объяснять, что даже всемогущая сила не способна воскресить надолго умершего человека. Нет, это могла сделать она, пришедшая им на помощь, и которая выполнила свой долг, как защитница и хранитель Парижа. Как мадам Плюм. Она прикрывает глаза, ощущая, как ноги охватывает прохладный ветер, а волосы взметаются вверх. Ее тело легчает, а сама она на глазах у верного и преданного квами распадается осколками чистейшего света Надежды, на миг озаряя комнату и вновь погружая ее во мрак. «Я надеюсь, что когда-нибудь вы вновь будете идти рука об руку, как великие хранители Парижа». Мадам Плюм - plume - Перо (фр.). Диспарицион - disparition - Исчезновение (фр.). Фарфалл - farfalla - Бабочка (ит.). Эспуар - espoir - Надежда (фр.).