Последний сеанс

Большие деревянные часы, мирно стоявшие в углу кабинета, были отвратительны. Ничего более неуместного и безвкусного, по мнению Чхве Минки, придумать было просто невозможно, и он в который раз поклялся себе, что когда-то обязательно разобьет их. Он не имел ничего против часов в любом другом месте (в школе, когда минутная стрелка была лишь в миллиметре он того, чтобы оповестить об окончании урока, они ему даже нравились), но в этой комнате их присутствие было буквально невыносимым. В частности его бесило размеренное, ритмичное тиканье, что они издавали — каждую секунду с издевкой напоминая о том, что от того часа, что был ему выделен в загруженном расписании его психолога, оставалось все меньше и меньше. Сначала он брыкался, да. Грозился сбежать из дома, набить этому «доктору» морду, разгромить кабинет — что угодно, лишь бы его не заставляли идти на прием — что, к слову, ни к чему не привело. Директор оказался непреклонен. «Не пройдешь серию консультаций, в школу можешь не возвращаться, » сухо сказал он. А Минки может и не надо вовсе. Не надо возвращаться. Не нужна эта школа со всеми ее придурками, что смотрят на него исподлобья, пока он, не выдержав, сам не подходит и не замахивается, наплевав на все. Не нужен класс, в котором через две парты сидит «лучший друг» — уже не лучший и, наверное, больше не друг, но единственный, кто понимает. Понимал. Не нужна мучительно тихая вечность урока, когда слышишь, как урчит в собственном животе, и как скрипит карандаш на бумаге и когда тебя вдруг безо всякой та то причины охватывает необъяснимый ужас… Не нужны, не нужен, не нужно… Но вот он снова сидит в мягком кожаном кресле и, прикусив губу, старается не смотреть на часы. А ведь это не должно быть трудно, когда перед тобой на таком же кресле сидит Ким ДжонгХён, с дружелюбной улыбкой на губах пытаясь обьяснить тебе, что нет, тебе только кажется, что тебя легко выбросить и забыть, что на деле это не так, что у тебя искаженное представление о реальности — взгляд так и приковывает к этим офигительно манящим губам. Была бы его воля, подошел бы, да и поцеловал — глубоко, страстно — так, чтобы его привкус преследовал того ночами, чтобы он не мог уже как ни в чем ни бывало попрощаться и спокойно принять следующего пациента, чтобы до него наконец дошло… Вместо этого, Минки откидывается назад в кресле, нахально закинув ногу на ногу, и задает давно терзающий его вопрос, который обещал себе никогда не задавать — не столько потому, что боялся обидеть Кима, сколько потому, что некоторые вещи вслух лучше просто не говорить. Но сейчас его будто заело, и останавливать себя он не уже видит смысла. Тем более, если это конец, если у него получится… — А чем психолог отличается от шлюхи? — Прости, что? Сонсэнниму* двадцать семь лет, он профессионал, и вовсе не собирается опускаться на уровень шестнадцатилетнего пациента хулигана, но видно, что он все же немного растерялся. — Я спросил, — медленно повторяет длинноволосый блондин, и уголки его губ ползут вверх в недоброй, горькой ухмылке, — есть ли разница между Вами, и проституткой. — Мистер Чхве, я… — Она, за деньги, дарит тепло своего тела, на время избавляя от одиночества, притворяясь, что ей приятно. А Вы, по той же причине, притворяетесь, что Вам не все равно, что со мной происходит. Говорите со мной, лезете в душу, изображаете участие… Так в чем же разница? Ким не знает, что сказать, и на некоторое время погружает их обоих в тяжелое, изнурительное молчание, когда только невероятно громкое тикание часов безжалостно бьет по мозгам, заставляя школьника еле заметно вздрагивать с каждым ударом. Тик, так, тик так… А затем молодой психолог берется что-то отвечать, в чем-то уверять, но Минки его уже не слышит. Ему слишком больно от истины собственных слов. На глаза грозятся вот вот навернуться слезы. А еще эти проклятые часы, неумолимо отнимающие у него последние пятнадцать минут… Кажется, они были где-то на заднем плане всегда, с кем бы он ни был, кем бы не дорожил. Даже в те моменты, когда ему было поистине хорошо, когда он весело смеялся с другим небезразличным ему человеком — где-то на фоне тикали часы. А он слышал. Знал, что это не навсегда, что вскоре он станет ненужным, и всему этому придет конец. Что снова будет больно. Знал, но готов не был. И вот он уже просто смотрит на того, кто, наверное, все понимает, но не чувствует к нему ничего — кто даже не злится на него за его слова. И ему хочется кричать. Бить. Материться. А еще забраться ДжонгХёну на колени, разорвать на нем эту шикарную белую рубашку, что мучает его каждую неделю, и наконец провести пальцами по тем кубикам пресса, что видны были на фотографии на столе (фотография, на которой Ким с невестой счастливо улыбаются на пляже). А может просто обнять за шею и расплакаться, как ребенок, которому отказывают в любви. Да только что это даст? — Думаю, это наша последняя встреча, — слышит Минки свой собственный голос, и не узнает его. Он не понимает, почему так трудно дышать, почему ему кажется, что он не сидит, а лежит, в то время как на грудь ему одну за одной опускают тяжелые каменные плиты, словно во время средневековых пыток. — Мне жаль это слышать, — а у Ким ДжонгХёна как раз голос ровный, спокойный. Полная противоположность Минки, у которого слова застряли где-то между грудной клеткой и горлом, не преодолев образовавшегося там кома. — Ты волен делать то, что хочешь, но по моему опыту работы, если прервать сеансы сейчас, может снова стать хуже. Младший истерично хохотнул. Пальцы инстинктивно зашарили по карманам джинсов и куртки в поисках пачки сигарет. «Конечно, мне станет хуже, твою мать… Не видеть больше твою лицемерную улыбку, от которой замирает сердце, не слышать твоего мягкого, неискренне заботливого голоса, не запираться после каждого сеанса в туалете, ожидая, когда наконец утихнет дрожь… Сто пудово, мне станет хуже… Но я не могу. Больше не могу.» — Я рискну, — тихо выдохнул он, поднимаясь с кресла. На мгновение его взгляд задерживается на деревянных часах, и вот он уже скользит по ним кончиками пальцев, готовый опрокинуть их на пол… Захватив напоследок леденец из стеклянной вазы у двери, он шаркающей походкой выходит из кабинета. Часы остаются на месте.