Просто увидеть тебя

Неистово хочу, чтобы весь свет узнал, как я люблю свою Лолиту, эту Лолиту, бледную и оскверненную, с чужим ребенком под сердцем, но все еще сероглазую, все еще с сурмянистыми ресницами, все еще русую и миндальную, все еще Карменситу, все еще мою, мою… Changeons de vie, ma Carmen, allons vivre quelque part ou nous ne serons jamais separes. Огайо? Дебри Массачусетса? Мерри Мэй? Все равно, даже если эти ее глаза потускнеют до рыбьей близорукости и сосцы набухнут и потрескаются, а прелестное, молодое, замшевое устьице осквернят и разорвут роды, — даже тогда я все еще буду с ума сходить от нежности при одном виде твоего дорогого, осунувшегося лица, при одном звуке твоего гортанного молодого голоса, моя Лолита. (В. Набоков)

Хорошо ли Драко Малфой помнит тот вечер? Да. Лучше, ярче, чем можно себе представить. Перебирая страницы собственной истории, он режет пальцы об их острые края. Кружевным узором растекается кровь, огибая нежно хранимые воспоминания. И он с тоской во взоре возвращается к ним вновь и вновь. Вот он, выпускной в Хогвартсе. Издевательски солнечный, предательски жаркий, безвременно пришедший день. Рубашка липнет к спине под плотной мантией, еще настойчивее и сильнее, когда ее имя называют среди лучших учеников… самых славных за всю историю школы. И Гермиона Грейнджер проходит мимо, едва задевая его подолом парадной мантии. В стенах школы, нет, во всем магическом Мире стала легендой эта маленькая грязнокровая ведьма. Не древняя, знаменитая фамилия Малфоев, которую с честью носили поколения чистокровных магов, а ее, маггловская. Но младшему Малфою наплевать. Ибо для себя он давным-давно все понял. Решил. Вот только не знает, как действовать дальше, что теперь можно сделать, когда через несколько часов они расстанутся. Возможно, навсегда. Драко слушает торжественную речь МакГонагалл — сплошной ручей не объединенных общей мыслью звуков. Он слишком взволнован, чтобы разделить его на фразы. А Гермиона стоит рядом с директором, опьяненная коктейлем удовольствия, разбавленного льдом смущения, прижимая к сердцу диплом. Гермиона кажется бесплотным фантомом. И только луч света, пробравшийся в окно, золотит ее кудри, даря этой картине натуральность живописного полотна, принадлежащего руке художника эпохи Возрождения. Отчаяние. Сколько раз он обещал себе, что именно сегодня подойдет к Гермионе и скажет все, как есть, без утайки, поведает о своих чувствах, поделится мыслями? И тогда она непременно улыбнется нежно. А он возьмет ее за руку и больше уже никуда не отпустит. Но раз за разом, стоило только приблизиться, у Драко помимо воли вырывалось: «Грязнокровка, мугродье, дрянь»… И разве можно простить себя за ее вздрагивающий подбородок, влажные глаза? Гермиона всегда делала вид, что оскорбления ей безразличны, и со временем даже научилась отвечать столь же обидно. И не осталось ни одной попытки подойти вновь и сказать: «Гермиона!» Мерлин, как чудесно звучит это: «негрейнджер», «негрязнокровка». Звонкое имя, чудесное, точно горнохрустальное. Финишная прямая. Один за другим получают свои аттестаты вчерашние ученики. Бесконечная череда потно — дланных рукопожатий. Его тошнит и, возможно, это просто июньская духота. Но вот объявляют, что церемония завершена, и просят выйти во двор, украшенный по случаю. Грустный праздник. Траурное торжество. Реквием по годам, уведшим по неправильной дороге. И эта толпа, затягивающая Драко в самую гущу. Он смешивается с людским потоком только с одной целью. Драко ищет ее, Гермиону, но найдя, вновь не может сказать и пары слов. А ведь сегодня, в одну из тысяч бессонных ночей, он приготовил целую речь. В темнеющих от раздражения глазах — вопрос, в пасмурности его взгляда — просьба. Гермиона, дернув плечами, все же соглашается, дает увести себя… за руку. Он переплетает с прохладой ее пальцев свои. Как за спасительную нить, держится за безвольную руку. Драко увлекает девушку обратно в замок. По коридорам, лестницам, вдоль пустующих классов ведет ее, сам не зная куда. Торопится, словно все еще возможно поймать упущенное время и вот так в один день переписать заново всю историю. Гермиона молча следует за ним. Сбивается дыхание. Пару раз она спотыкается, оставляя глубокие царапины на новых туфлях. Драко оглядывается. Румянец на щеках, растрепавшиеся от быстрой ходьбы локоны. Но она молчит, так же не понимая, с чего начинать разговор. А, в сущности, какая разница?!!! Он сомневается, не вслух ли произнес это, и толкает первую попавшуюся дверь. Тишина. Полумрак. Пыль. Так пахнет эта новая жизнь. Гермиона теперь хочет что-то сказать и уже открывает рот. Но Драко не готов слушать. Он боится отказа. Накрывая ей рот сначала ладонью, потом губами, зажмуривается. И снова нет уверенности, что можно пошевелиться. Это все кажется ненастоящим, когда Драко чувствует руку Гермионы на своей щеке. Она пытается задержать лицо юноши рядом со своим, отвечая на поцелуй. Еле касаясь ее губ, он чувствует в них пульсацию крови, слышит сквозь тонкую оболочку быстрые удары сердца. Драко тянет ткань мантии. Звук рвущейся материи, как майский гром, и он распахивает веки. — Извини. Гермиона чуть отдалилась от него, пытаясь перевести дыхание. Медленно приходит в себя. Бесповоротно. Еще миг — и уйдет, в карих глазах уже зажегся знакомый огонь решимости. — Что ты делаешь? — медленно, слишком громко вопрошает она. — Я так хочу. — Что ты хочешь? — Просить… сказать… дотронуться… — он делает паузы, подбирая слова. Они пресные и не могут отразить того, что теперь кипит у него внутри. В отчаянии Драко смотрит на Гермиону, ища ответа, согласия. И она… понимает. Безвольно падают руки. Дрожь в ресницах. Вот-вот заплачет. И теперь уже он не знает. Почему. Куда делась смелая и решительная Гермиона? Острые плечи, поднимаются выше, на переносице морщинка. — Я не могу. — Почему не можешь? — и он вновь приближается к ней. Между ними ничтожность расстояния в дюйм и огромная пропасть. Без шансов преодолеть. — Я не могу, — повторяет она самые ранящие слова из всех, что только существуют в мире. — Но, Гермиона! — Драко шагает к ней, взглядом обезоруживая девушку. Новая попытка. Поцелуй. Легкий и неуверенный. Тихо, отчаянно и невыносимо больно. Ответом на губах Гермионы появляется имя: «Рон». Все и так было понятно! Рон! У нее есть Рон. И Драко понимает, что с этим фактом сделать ничего уже нельзя, потому что это не какая-то другая Хогвартская девчонка, а Грейнджер. Она тверда, как скала, принципиальна, как составляющий контракт, ценой которому душа, дьявол. Это причина, по которой Драко теперь рядом с ней. Единственный путь изгнать рыжего Уизли из этой комнаты — насильно прижать ее дрожащее, почти не сопротивляющееся тело непослушными руками. Он слишком долго мечтал об этом, чтобы вложить в них силу, уверенность. И она поддается, и, как и всякий желанный трофей, неподъемно тяжела. — Я нуждаюсь в тебе! — увереннее говорит он, почувствовав вкус ее губ. Как много оттенков в их послевкусии… что это? Он слишком занят сейчас: пользуясь замешательством, Драко отбрасывает в сторону мантию и бережно проводит пальцами по ее спине. Сквозь тонкий шелк блузы она чувствует, сколько нежности вложено в это простое прикосновение, и с дрожью в теле прижимается к нему. Страх? Желание? Гермиона без слов отвечает на этот вопрос, проникая языком в его рот. Ее пальцы блуждают, пытаясь отыскать путь к его телу, и, отстранив ее на миг, Драко помогает избавиться от одежды. Сколько же ненужной материи? — Гермиона, — шепчет он. Она не отзывается, зная, что больше сказать нечего. Оставляя пересыхающие островки поцелуев по всему ее телу, он увлекает девушку за собой прямо на пол. Холодный шершавый камень, конфиденциальность полумрака, и от этого ее образ лишь ярче и болезненнее впивается в разум Драко. Гермиона лежит на спине, а он не спешит, вновь и вновь рисуя линии от груди до бедра. Наклоняясь, вдыхает ее аромат и снова и снова пытается сказать… то, что не мог сказать раньше. Плохо. Получается неловко, как все в этой сцене. «Рон», — снова разделяет их поцелуй, и Драко видит блестящие капли в уголках глаз. Но почему же тогда она не отталкивает его, Драко? Почему от его поцелуев дыхание Гермионы сбивается, а кожа покрывается мурашками? Она хочет его. Но проклятая грейнджеровская честность не дает ей сделать последний шаг. — Скажи честно, ты ведь тоже этого хочешь, — тихо шепчет Драко, желая и боясь услышать приговор, надеясь, что мозгокостная Грифиндорскость не даст ей соврать, ибо ее тело жарко и безапелляционно кричало: «Да». — Да, — хрипом срывается с ее губ, и она чуть разводит бедра, позволяя его ладони проникнуть туда. Последний бастион — простые белые трусики — не может сдержать напора Драко. Прежде, чем он срывает последний островок защиты с ее тела, Гермиона успевает прошептать: — Только обещай мне, пожалуйста, Драко, заклинание забвения, когда все кончится. Так, чтобы я потом ничего не помнила. Совсем. И это по-настоящему не честно! Драко собирался просить об этом сам. Он хотел познать ее, чтобы молить потом о забвении, навсегда, до конца дней. Вот только Гермиона, как всегда, опередила его. Маленькая хрупкая девушка взяла с него крепкое мужское слово, и он, с отчаянием выдохнув «Хорошо», срывает последнюю полоску ткани, разделявшую их. Ей становится легче пойти на обман, получив обещание. Тянется руками туда, пониже живота. Исследуя его тело. Но он убирает нежную ладошку, стремясь оттянуть момент как можно дальше. Драко спускается все ниже и ниже, губами исследуя фруктовую сладость девичьего тела. За каждое прикосновение Гермиона одаривает его глубоким стоном и искренней дрожью. А он подбирается все ближе к самому жаркому месту. Какова она на вкус? Он пробует, не понимая от охватившего все тело восторга. Именно этот аромат весеннего луга, вкус райского нектара, меняющего свои оттенки от глубины его ласк. И он старается не потерять ни капли. Драко пытается опустошить этот сосуд до дна, под громкие ее стоны. Но этот источник не иссякаем, и она вновь наполняется желанным, горячим, заколдованным соком. Диковинный зверь просыпается в его теле от этого зелья. Он не нежен и кусает ее разгоряченную, влажную, жаждущую. Гермиона задыхается, умоляя его о продолжении, пытается поймать скользкими руками. И он готов дать ей это. Драко врывается внутрь, с восторженным всхлипом, судорогой, исказившей лицо. Заполняя ее, он с трудом может пошевелиться, но толкается вперед, глубже, сильнее, чаще. Болезненным разрядом проносится в голове мысль, что механизм часов безжалостно и неумолимо запущен назад. Три. два … один… Ее веки широко распахнуты, пытается вдохнуть. Слишком горячо, до боли, до удушья узко. Она затягивает его сильнее, жестче, и он почти теряет рассудок от слишком быстрых и глубоких толчков. ОДИН-ДВА-ТРИ! Кричат оба. И в этом дуэте высшее блаженство, острейшая боль, накрывающая, поглощающая, затягивающая на шее петлю раскаяния. Позже. Здесь слишком темно… На ощупь находя ее лицо руками, он с усилием открывает глаза. Еще не отдышалась. Гермиона с тревогой смотрит на него. — Просто это было слишком хорошо, — с трудом произносит он и снова роняет голову на ее грудь. Последний танец пальцев по коже. Он отчаянно пытается ее удержать. Гермиона напряжена и готова к броску, к побегу. Подобно песку, мягкие волосы убегают сквозь пальцы. Драко остается только наблюдать. В повисшей тишине он понимает, что не сможет найти никаких слов. — Пожалуйста, не мучай меня, — умоляет она. И в этой короткой фразе нет стыда и раскаяния. Она просто хочет закончить все это, навсегда оставив ему частичку себя. — Я хочу хотя бы раз в жизни поступить честно, — он смотрит ей прямо в глаза. —Хорошо, — соглашается Гермиона, не понимая до конца, что же он имеет в виду. Помогает подняться. Нежно покрывая плечи и руки короткими, рваными поцелуями. Безысходность. Последняя надежда. Она отводит глаза. Теперь все в обратном порядке и без волшебства. Простое белье. Скромная блузка, чуть смявшаяся юбка. Одна деталь — тысячи новых касаний губ. Прячет лицо в ладонях. Наверное, плачет. Ни всхлипов, ни дрожи, и он не может понять наверняка. А спросить… слишком велик страх. И Драко вдыхает. Болезненно глубоко, словно дыханием хочет разорвать свои легкие. На выдохе выхватывает палочку. Решившись — нет пути назад. Как бы ни тянула умирающая вера, как ни громки были бы молитвы разума. Конец. Он шепчет очищающее и восстанавливающее заклятия. «Обливиэйт», — едва размыкаются бледные губы. Несколько шагов назад. В темноту холла, пока она еще не пришла в себя. Драко действительно не хочет причинить ей боль… … Узкая больничная кровать. В изголовье букет цветов и открытка, подписанная женой. Маленький торт, фрукты, домашнее печенье. Иногда где-то внутри Астории переключается тумблер из позиции «аристократка» на «человек». Она, несомненно, любит его. Но той странной любовью, которую понимает только сама, и пытается навязать ее в течение всех этих лет. Астория по-честному и терпеливо добивается собственного мужа, без зелий, без обмана. В этой бесхитростности она становится особенно отвратительной. И все же Драко улыбается ее новой наивной попытке. Ведь ничто уже не изменится. Они чужие. До сих пор на «Вы». В этот День Рождения он получил такое огромное количество поздравлений, что невольно задумался о том, сколько же времени, отмеренного ему на Земле, уже прошло. Драко заглянул в зеркало в надежде получить ответ. Холодная, равнодушная поверхность отразила красивого тридцатилетнего мужчину без единого изъяна в облике. Бледная тонкая кожа, морщинка между бровей, как символ права на собственное мнение. Это стоило того, чтобы на протяжении долгих лет не разговаривать с отцом и лишь недавно помириться. Сделав вид, что понял его, но так же упрямо оставшись при своем мнении. Он заслужил. Отцу пришлось тяжелее, чтобы иметь возможность видеть сына в собственном доме. Драко победил, не понимая, зачем ему эта победа и правда. Единственная цель, которую он преследовал, давно носила фамилию Уизли и чужого ребенка под сердцем. Она, как и Драко, работала в Министерстве Магии, в том же самом отделе, что и он, вот только кабинет, занимаемый Гермионой, находился двумя этажами выше. Из ее окон видно расцветающее лето. К ней, лаская, врывается теплый ветер. Похоронена любая вражда, и, столкнувшись на очередном собрании или просто в коридоре, они вежливо здороваются и перебрасываются парой фраз. Нежный ее голос спрашивает о здоровье, жене, семье, повествует о погоде. А потом снова и снова уносит его покой на элегантных трехдюймовых каблуках, стройно выводя ими ритм сердца Драко. Драко все еще рассматривает свое отражение, когда в дверь стучит медсестра. Просунув симпатичное личико в щель между стеной и дверью, она осторожно говорит: — К Вам посетитель, мистер Малфой. — Пусть войдет, — бросил Драко, пряча зеркало в тумбочку. Резкий раскат грома, и по стеклу стучит дождь. Слыша за дверью шаги, он тянется к сигаретам. Странное предчувствие. Скрип не смазанных петель. На пороге она. Все по-другому. Без взрывов и войны, до основания рушится мир. Короткая стрижка, бледные щеки, синяки под глазами. Огромный живот уже не скрывает просторная мантия. Из-за бремени и туфель на плоской подошве, Гермиона кажется еще меньше ростом. И Драко с удивлением понимает, что почти не помнит ее внешнего облика. Но внутри ликование, ибо он любит ее вне зависимости от обстоятельств. Пусть назвать ее красивой теперь невозможно — в любом обличье она будет для него той самой желанной и недоступной Гермионой. Мнется в дверях не в силах сделать шаг. Он так же замер в ожидании. Решается. Мелкими шажками быстро приближается к нему. Он вскакивает на ноги. — Драко, я… мне… ты… Подбирает слова. Фальшивые пока, ну и пусть. Ведь можно вечно смотреть в карие глаза, на подрагивающий подбородок, пальцы, сплетенные на тяжелом животе. — Драко, — ее голос цепляется за его имя, как за спасительную соломинку. — Что? — нежность шепотом неудержимо срывается с губ, и он делает последний шаг. Заключает ее в кольцо рук. — Сегодня только узнала, что ты попал в госпиталь! — истерические нотки. — Что с тобой? Серьезное что-то? — Пустяки, — отвечает Драко, — рабочие моменты. И они замолкают, но нет неловкости в том, что он удерживает ее в объятьях. Просто друзья. Как-то глупо. Больница, пижама, огромный живот между ними. Чтобы почувствовать, он закрывает глаза и вдыхает ее аромат. Такой знакомый, рождающий новую надежду. — Я хотела, — тихо шепчет Гермиона, — я должна была… я… мне было нужно… просто увидеть тебя…