Сволочь

Холодноватый отблеск чего-то безудержно далекого, неизменно и невыносимо горячего вблизи (в народе называемого таким простым, маленьким словом "звезды") так хорошо сочетается с колючим, морозным ветром, обдающим горячее, покрасневшее не то от холода, не то от переизбытка алкоголя, лицо. Стэн делает глоток виски каждое утро, начиная с восьми лет – так мир кажется ему не настолько паршивым. Легкий, белесый туман в голове дает возможность не обращать внимания на творящийся вокруг абсурд, дает возможность игнорировать ненормальное количество крови, несравнимое с разодранной коленкой или разбитым носом. Крови, иногда внутренностей, что постоянно вьются рядом с чем-то рыжим, чем-то больным, грязным, дешевым, отдающим... до странного некачественным материалом, что из-за своей херовости кажется пошлым. Возможно, именно этот туман заставляет Стэна позабыть о том, что Кенни не должен возвращаться на остановку день за днем, будто бы ничего не происходило. Возможно, этот же туман заставляет закрыть глаза на каждодневные почти истеричные, высокие в своей тональности выкрики Кайла, которые сейчас ощущаются глухими, невнятными – словно бы туман забился в уши, не давая Маршу расслышать в полной мере то, что ему говорят. "Сволочь!" Да-да. Сволочь. Завтра все будет хорошо, наверное. Стэн не думает об этом, Стэн пьет еще, Стэн вытирает руки о светлые растрепавшиеся, слипшиеся от грязи волосы – в этом жесте, вместе с грубостью и очевидным, почти брезгливым желанием избавить собственные пальцы от липкой темной крови Маккормика, в этом жесте легко проскальзывает... мягкость. Такая странная, почти незаметная, почти извиняющаяся мягкость. Стэн смотрит в поблекшие синие глаза, Стэн закрывает свои собственные, чтобы этого видеть. Он чувствует все, что угодно, кроме вины. В том числе и тошноту. Такую знакомую, мать ее, тошноту. Снова. Он опускается на колени, прижимая грязную руку к воротнику синей куртки, не замечая того, что уронил на снег вскрытую бутылку Джека Дэниэлса, ощущая такую характерную, мерзкую тяжесть в животе. Мерзкая тяжесть, которая постепенно, но вместе с тем как-то слишком, слишком резко ползет, волной, к самому горлу, ненадолго останавливаясь в глотке. Мокрой, избыточно мокрой глотке – если Стэна сейчас не стошнит, он захлебнется собственной слюной, что в жестковатом, горячем и все таком же отвратительном обилии продолжает выделяться безо всякого желания самого Марша. И его все же тошнит: организм, какой-то ебанутейше больной организм, знает, чего он хочет. Стэн же только предполагает, чего хочет организм. Но он догадывается, и эти догадки ему не нравятся. И когда он тяжело вдыхает, силясь не смотреть на лужу прямо под собой, он смотрит на мертвого Кенни. И его снова тошнит – не от вида крови, не от взгляда на труп как таковой (виски хорошо помогал ему свыкнуться с человеческими смертями, со смертями Кенни в большей степени), и даже не от избытка алкоголя. Он глухо ругается, прекраснейше осознавая, что подобную тошноту чувствовал только при взгляде на красивеньких девчонок вроде Венди. Действительно красивеньких, в какой-то мере – излишне. Кенни не девчонка. Глухо ругается и глухо же, коротко смеется. "Стэн, кончай ржать и поднимайся, у нас из-за тебя будут проблемы." "Заткнись, жиртрест! Помоги мне поднять Кенни, надо утащить его отсюда. Стэн, ты в порядке?" Нет. Он не в порядке. Он только что убил своего друга по пьяни, а еще, кажется, влюбился (интересно, он сделал это до того, как убил его, или?.. Марш не задумывается об этом). Отвратительное чувство. Влюбленность, а не убийство – она всегда ощущалась... отвратительно. Об убийстве можно не волноваться. - Да, Кайл. Все хорошо. Просто... просто перебрал. Он поднимается на ноги, помогает Брофловски донести Кенни до ближайшей помойки. - Да уж. Видно, что перебрал. *** Утро начинается предсказуемо. Похмелье почти не дает о себе знать, как ни странно, а горло обжигает новый глоток дорогого, свежего вискаря, и в мозг вновь закрадывается мягонький ласковый туман. Стэн неторопливо собирается, мысленно и сухо отмечает для себя то, что ни рукава, ни воротник больше не заляпаны чем-то темным, красноватым. Он идет на остановку и вновь видит Кенни. Он всегда приходит раньше всех, потому что рано-рано утром его ведут в церковь, а после – сразу отправляют в школу. Кайл приходит чуть позже, а самым последним является Картман, который всегда дрых дольше и слаще всех. - Прости, Кенни. - За что? ...Действительно, за что? Стэн лишь помнил, что виноват перед ним. Как-то очень сильно, очень тяжело виноват. И его снова начинает тошнить. Он нервно сглатывает скопившуюся во рту слюну, судорожно выдыхает. - В любом случае, мелочи, - бормочет Маккормик, не дожидаясь ответа. Бормочет и как будто бы усмехается. – Постарайся не заблевать меня, сраный ты герой-любовник. На какой-то момент Стэну кажется, что Кенни улыбается. Не издевательски, не из-за чего-то мерзкого и пошлого, что крутится у него в голове, а улыбается на удивление мягко. Возможно, даже умилительно. Наверное, просто кажется.