вспышка

      Он стоял напротив и широко-широко улыбался. Эта улыбка душевнобольного стала очень знакомой и привычной, она уже не пугала, как изначально. В его руке пробирка с каким-то прозрачным веществом, бесцветные волосы растрепаны, покрыты каким-то странным налетом, похожим на пепел. Алхимик по привычке чешет нос не самой чистой рукой.       Капитан Аккерман фыркнул и отступил назад на шаг. Ему вовсе не хотелось, чтобы вещество взорвалось, ядовито задымилось или еще чего похуже. Не знаешь, чего от этого психа ожидать.       — Ты чего-то хотел? — капитан старается смотреть в глаза, но не поднимать головы.       У него вовсе не было комплексов насчет роста, но смотреть снизу вверх он не очень любил. Особенно на этого… психа. Да, психа. Больной дурак, иначе не назовешь. Года три назад дохимичился и поседел. А еще на прошлой неделе получил вон тот ожог на щеке.       — Я хотел бы испытать одну вещь. На Вас. Вы не против?       — Как думаешь? — но он вовсе не паникует.       Совсем. Он не боялся, ведь знал, ядов Рави на нем испытывать не будет.       Зато он просто прекрасно окрашивает чужие волосы в цвет своей ориентации. Даже не дождаться ответа и шустренько налить что-нибудь куда-нибудь — на руку, на голову, на одежду. Он часто так делает, ведь уверен, что все это — безвредно.       «Жить будете. Значит безвредно. А теперь не дергайтесь, а то в глаз попаду случайно».       Эту фразочку за пять лет Аккерман уж точно запомнил.       Да и к безумцу он уже привык. Привык к этой улыбке дурачка, к расчесанному носу и дергающимся, как при нервном тике, глазам. Нет, у него они дергались не всегда — только когда он сильно задумывался.       — Спасибо, — он улыбается шире и уже доверчиво протягивает капитану руку.       Такое ощущение, что от радости сейчас из штанов выпрыгнет.       — Всегда пожалуйста. — Леви останавливает и отталкивает от себя ладонь оппонента.       Кожа Линдберга сильно шелушится, особенно на руках, и это чувствуется при прикосновении. Где-то тонкий слой кожи даже чуть сошел, как пленка с драными краями. Что-то в этом было, наверное.       Линдберг смотрит вслед капитану, чуть сжимая пальцами левой руки не такое уж и прочное стекло пробирки. Он провожает его взглядом. Не понимает сам себя. Раньше он бы не спросил, раньше бы он посмотрел на скрытую злость в глазах Леви. Да, злость в глазах этого «коротышки» казалась Рави милой. Но сейчас он просто смотрит, как этот человек удаляется.       Уходит. И Линдберг лишь примерно знает, куда он направляется.       Он роняет вещество, и на полу образуется шипящее пятно, покрытое тонким слоем пенки — как будто он пролил перекись на лужу крови, а не безымянное вещество на немытый пол. От склянки лишь откололся кусочек. Вдребезги она не разбилась, но все равно больше непригодна. Алхимик придавливает останки пробирки ногой и снова устремляет взгляд туда, куда направился Аккерман.       Но там его больше не было.

***

      Аккерман сидел за письменным столом и пил чай — уже остывающий. Слишком бледной рукой тянется к кружке, обхватывает всеми пятью пальцами. Не то, чтобы это было удобно, нет. Отвалившихся ручек от чашки больше не хочется, было же дело.       Холодно и тихо. Хочется начать дышать громче, но что-то подсказывает, что это будет странно. Леви не любит тишину. И он начинает постукивать пальцем по столу, делает же это до тех пор, пока его самого не начинает раздражать данное занятие.       Даже если бы чай был горячим, он бы не грел. Накидывать одеяло не хочется. Это могло бы помочь, но просто… не хочется.       В коридоре слышатся шаги. Аккерман делает вид, что его здесь нет. Линдберга он мог узнать уже по походке. Хотя, почти любого человека можно узнать по шагам. Кто-то топает ногами, как слон, а кого-то почти не слышно. У кого-то походка скачущая, а у кого-то ровная. Кто-то идет уверенно, а кто-то — словно по тонкому-тонкому льду, боясь, что он обрушится.       Признаться честно, сейчас не очень хотелось присутствия Рави — опять же начнет буянить. Его снова придется вытолкнуть из комнаты, дабы не взорвать все, что в ней находится. Или не отравиться. Черт знает, что можно ожидать.       Этот просто-таки замечательный придурок непредсказуем. Всегда в нем что-то было. Особенно в этих шелушащихся руках и красных как у крысы-альбиноса глазах.       Он часто путался в ремнях, а мечи держал настолько же хорошо, насколько Аккерман превращался в оборотня, то бишь никак. Из его рук они часто выпадали. Нет, он не был слабым. Он был всего-навсего конкретным раздолбаем, очарованным своей проклятой алхимией и, благодаря беседам с Ханджи, титанами. Ходили слухи, что он ее дальний родственник. Смешные слухи о шведе, который является родственником Зоэ. На самом же деле, что такое эта самая Ханджи Зоэ догадаться трудно. Сначала было даже трудно понять, какого оно пола. Хотя имело ли это большое значение?       Рави выглядел беспросветным идиотом, который еще не успел разочароваться в этом мире. Удивляло, что этот, если говорить дословно, мальчишка, находится в возрасте двадцати пяти лет.       А признаться честно, он выглядел дураком и в двадцать.       И в пятнадцать бы выглядел, но тогда его еще знать не знали.       Аккерман привык к нему. Он его больше не раздражал. Нет. Не раздражал.       Рави лишь казался ему ребенком в теле взрослого человека: абсолютно неадекватным, помешанным на своих увлечениях.       Воспринимал его, как полного идиота, в глубине души понимая, что он точно такой же человек.       Не был с ним жесток. По крайней мере, старался не быть таковым по отношению к нему. Больше даже сочувствовал ему и порой жалел о своих поступках, когда выталкивал его за дверь, когда отходил от него подальше и незаметно на него злился.       Виноват ли этот человек в том, что он такой?       Буквально вбегает в кабинет, растрепанный как черт и испачканный в очередном химикате. Четыре черненьких чумазеньких чертенка чертили черными чернилами чертеж, называется. Небось еще что-то придумал и теперь несется, чтобы рассказать и, не дай боженька, показать.       В особо тяжелом случае поднимет повыше и начнет трясти, белькоча о новых открытиях, которые, непременно, обязаны «спасти мир».       — Что-то еще?       — Капитан! Тут, короче, шняга такая!       — Имеешь в виду, мне лучше даже не представлять? — он намеренно громко проглатывает остатки чая.       — Дайте мне свою кружку, реально хорошая вещь! — вовсе не слушает его Рави.       — Во-первых, не ори. Во-вторых, моя кружка мне еще понадобится.       Не успевает Аккерман убрать уже пустую чашку со стола, как Линдберг выхватывает из руки и выливает содержимое склянки в нее. Леви картинно закрывает лицо руками, и выглядит это так, будто альбинос уничтожил целый мир.       — Капитан, получилось! — чуть ли не подпрыгивает он.       — Как много осталось? — он чуть выглядывает сквозь пальцы.       — От грязи? Ничего.       — Что?       — Да сами посмотрите! На мамашу отвечаю, невъебенное средство!       Аккерман тихо шипит, но не собирается напоминать, что он не глухой и не любит, когда говорят громко. Отрывает ладони от лица и выхватывает свою, слава порткам Йегера, абсолютно целую кружку.       Чистая. Как новая.       В первый раз Леви признал, что «шняга» не такая уж и ужасная. Даже очень неплохая.       — За дырку от бублика бутылек мне намешаешь?       — От бублика?       — Тебя интересует какая-то другая дырка? — Аккерман, хмыкнув, уставился на оппонента.       Леви не подметил двусмысленности своей фразы поначалу, но через несколько же секунд лишь стал делать вид, что этого он не заметил. Он решил перевести тему и начал говорить о какой-то книге, которую недавно нашел, прекрасно в глубине души осознавая, что несет полный пиздеж, пардон за мой «французский».       Что-то блеснуло в красных глазах Линдбегра, и тот, вовсе не слушая ахинею, что нес капитан, приблизился к нему и, не медля, подхватил его за пояс, поднял достаточно высоко. Если бы он смотрел прямо, его взгляд был бы устремлен на живот Аккермана. Однако Рави смотрел на него снизу вверх, смотрел точно в глаза: ведь именно там можно было пытаться прочитать его мысли.       Лишь псих мог быть настолько проницательным, когда дело касается интуиции, почти равной телепатии. Вряд ли нормальный человек не испугался бы взгляда Леви, а если бы и не испугался — совершенно бы не понял, о чем тот может думать.       — Капитан.       — Это я знаю и без тебя. — Он бы уже давно ударил его коленом под подбородок и вырвался, но он лишь почти незаметно коснулся.       Бить этого придурка он не собирался.       Аккерман внимательно смотрит в глаза Линдберга и, чтобы было проще сфокусироваться, сильнее приподнимает колено. Нет, он даже не давит. И даже в этот раз не пытается ускользнуть.       Рави видит, что с капитаном что-то сегодня не так. Или что-то не так с ним было всегда, а заметил он только сегодня?       — Эй, Леви.       — Ты еще долго будешь напоминать мне, кто я такой? — узкая радужка сверкает, как зеркало на солнце.       — Все в порядке?       Леви оборачивается на секунду, а позже с силой отталкивается от груди Линдберга, вырывается из рук и летит прямиком на стол. Явно ударился, но не подал виду, что чувствует боль. Только лишь чуть откинулся назад, вскоре выпрямившись.       — Катись колбасой, а, — он говорит это без злости, больше даже с некой просьбой. — Даже если у меня есть проблемы, тебя они касаться не должны, — он знал, что этому товарищу врать порой просто бессмысленно, как бы правдоподобно это ни выглядело.       — Можете рассказать мне все. Никто больше не узнает.       — Мне долго ожидать твоего удаления?       — Вам чаю не сделать?       — Пошел к черту.       Рави убирает руку от груди, где еще остается легкая боль, а на рубашке виднеется след от подошвы. Он касается щеки Аккермана и поворачивает его к себе.       Капитан тихо шипит и прикусывает палец алхимика. Он пытается делать это по-своему игриво, будто вот-вот подкатит и в очередной раз отошьет. Но чувствуется, что он сжимает зубами. Он даже не прячет боль, скорее, просто злится, что в его дела лезут.       Ведь он не обратил внимания на то, что рука грязная от пыли.       Аккерман прячется. Рави это видит.       И как объяснить этому куску камня, что беспокойство не напоказ?       Капитан пытается оттолкнуть его от себя. С силой, но не причиняя боли. Знал ли он сам, почему не хочет причинять ему боль? Наверное, знал. Жалость. Дурак не виноват в том, что он дурак. Именно так Леви и считал.       Пришлось позволить Рави устроить объятья. Этот придурок теплый. Он очень теплый. И руки такие шершавые… это чувствуется, когда Линдберг касается ими лица. И пахнет от них чем-то странным — тем, чего в природе могло бы и не существовать.       Аккерман позволил, пусть показывая слабость, но позволил себя обнять. Аккерман не любил показывать хоть малейшие слабости, но невольно это сделал. Должно прийти облегчение, ведь вот, кто-то рядом, и он беспокоится и хотел бы помочь. Но стало только тяжелее, и Рави в этом винить нельзя.       По крайней мере, себя Леви винил еще меньше.

***

      На улице достаточно быстро темнело. Глаза устали от яркого, жгучего света свечей, а в голове звенит от дневной суеты. Рави уже давно ушел, оставив капитана Аккермана наедине с собой.       Темно. Чернота вокруг, холодная, колкая, и больше ничего. Он один во тьме. Выделяется из темноты бледным пятном, как молоко на черной скатерти. Прозрачный, но слишком светлый, чтобы слиться с ней. В чем-то он является ее частью. Казалось, что он может любить ночь больше, ведь никто не будет ему мешать, а также начнет уходить головная боль, к тому же никаких особенных забот не должно возникнуть — по крайней мере, вероятность несоизмеримо мала. Однако нет. Леви не любил ее больше дня. Точнее сказать, он ее ненавидел.       Чернота вокруг, холодная, колкая, и больше ничего. Она смешана с пустотой, прозрачные нити которой липнут к мозгу и заставляют чуть ли не царапать стены от безысходности. Слишком привычное состояние, но омерзительное. Уснуть возможно лишь к утру. Свечи зажигать страшно — они уже давно потухли. Кричать страшно — никто не услышит, а если услышит, то сочтет его за больного. Страшно даже громко дышать. Необъяснимые страхи. Возможно, их даже не существует.       На миг кажется, что во тьме сверкают красные глаза. Лучше бы он не приходил. А раз пришел — он не должен был уйти. Даже если его пытались прогнать, он должен был остаться.       Тут больше никого. Никого. Нельзя показывать свои слабости. Очередную ночь стоит переждать наедине с глупыми страхами, пустотой и безысходностью.       Слишком долго лежать он не смог. Кажется, пришло время сдаваться. Глаза слипались, но заснуть сегодня он не сможет даже к утру.       Тихо встает и прислушивается, нет ли кого в коридоре. Выходит и тихо-тихо шагает, непривычно, но почти крадется к выходу. На один сапог и расстегнутый, он старался, чтобы никто ему не встретился. Как можно быстрее промелькнуть в полумраке, добравшись до выхода на улицу. Леви не знал, зачем ему туда. Возможно, там будет проще. Да и не так холодно, чтобы особенно закутываться в одежду. Но холодно. Перенести можно. В треклятой комнате находиться уже невозможно.       Начало декабря. В одеяле выпираться было не лучшим выходом. Леви почувствовал, как кожа покрывается мурашками, а руки не просто становятся бледнее, а вот-вот начнут синеть. Действительно холодно.       Грязь и лужи замерзли за вечер. Однако заметно похолодало: показалось, что стало темнее, чем обычно. Но почему-то тут было не так страшно, как в комнате, где так просто зажечь свечи. Или… Аккерман знает, что это никогда не помогает. Его там ждут вещи, которые он просто ненавидит. Лучше просидеть тут. Все в штабе спят, никто не помешает — разве что холод. Если будет очень плохо, можно будет и зайти ненадолго. Но разве только в холл.       Ветра нет. Он садится на ступени и заворачивается в не такое уж и теплое одеяло, пытаясь как можно плотнее прижать его к телу. Все равно холодно. Сам же пожалел, что прогнал Рави. Смотрит вниз, на промерзшую, будто неравномерно покрытую пленкой неровную землю. Какое-то время он не мог поднять головы. Точнее, физически, конечно мог, но что-то не давало. Сердце застучало сильнее, руки задрожали. Наверное, уже пришло время: пора сломаться. Стоит поднять голову — это будет последней каплей. Где-то там, вдали, что-то есть. Не хочется туда смотреть. Такое чувство, что сейчас вырвет.       Кажется, первый раз за год пошел снег. Даже не снежинки — снежный порошок оседал на землю. Каждая частичка, упавшая на руки или лицо, незамедлительно тает, оставляя после себя совсем не чувствующийся мокрый след.       Вдаль смотреть еще страшнее, чем несколькими минутами ранее. Никого не может быть рядом, разве что из комнаты по пятам последовала мысль об одиночестве. Аккерман не чувствовал, что кто-то может быть рядом.       Он просто не чувствовал. Не понимал. Он не знал, что тот, кто прямо сейчас взял его за руку, готов навсегда остаться с ним.       Наконец поднял голову, но стал смотреть не вдаль, а на Линдберга. Он пришел. Присел рядом и взял Леви за руку. Не оставил, нет. Почувствовал, что что-то не так и пошел проведать, но не нашел его у себя. Раньше тоже замечал, как изредка он крадется по коридору, чтобы выйти на улицу и зависнуть там чуть ли не до утра. В такие ночи он не спал, а весь следующий день взгляд у него был крайне раздраженный — разве что не каждый это подметит.       — Говорите что хотите, но дурак Вы, капитан, — лицо выражает то же, что и обычно, а говорит он это очень тихо, словно кому-то действительно интересно, что они вдвоем могут делать на крыльце.       Леви промолчал и невольно убрал руку, сжался в комок, уткнулся лицом в колени. Нет, он был не против, он не вредный. Холодно. Ладони синеют. Он прячет руку под одеяло и прижимает к животу, дабы как-то, но согреть. Рави расценил это, как очередной уворот, но продолжил улыбаться.       — Холодно, капитан?       — Иди спать.       Линдберг не стал его слушать. Но и не стал как обычно поднимать Аккермана перед собой — так, что ноги засветятся. Он улыбался, но ему было как-то не по себе. Сейчас капитану, судя по всему, действительно не так и хорошо. Или даже… да, ему плохо. Он человек, и ему может быть плохо. По нему этого не видно, но сумасшедший прочитал в его глазах тяжесть, собравшуюся в затемненных частях радужки. Алхимик, сидящий на ступень ниже, берет Леви на руки и обхватывает руками. Поправляет на нем одеяло, прижимает его, к удивлению, похожего на комок, к себе. Аккерман ворочается, поудобнее устраиваясь на его коленях. Совсем не упирается. Где-то в глубине души — материи, которая может существовать, а может и нет — он благодарит, что Рави не оставил его в одиночестве.       — Любите снег?       — Меньше соплей.       И Линдберг стряхивает снежный порошок с черных волос.       Аккерману не хватает силы пялиться то на придурка, то на землю. Он смотрит вдаль, где, кажется, будто мелькнули призраки. В очертаниях можно уловить силуэты тех людей. Рави их не знает, не знал, да и никогда не узнает.       Это похоже на шизофрению. Они преследуют его.       Он тряхнул головой и снова уставился словно в пустоту. Но их больше там не было.

***

      На следующий день он делал вид, что забыл. Но он помнил. Признаться честно, было… тепло. Да, было тепло. Где-то меж ребер не особенно-то и болело. Быть может, совсем пройдет, рассеется пеплом по ветру. Хотя, в последнее время в это трудно верить. Леви уже свыкся с тем, что он пережил, с тем, что останется с ним, должно быть, до конца его дней. Но не только это. А еще и Рави. Вряд ли этот псих его бросит. Да скорее беспросветный идиот выбросит свои проклятые скляночки, чем выбросит человека. Линдберг привязался эмоционально крепко, как цепью, что даже отличается от обычной привязанности. В чем-то даже странно. Капитан часто задумывался о том, что он вовсе не лучший выбор.       Всего-то не додумывается, что стал частью другого человека. Рави начинает поглощать, но сам он этого не знает. Он обесцветился из-за своих экспериментов, да и до этого, сказать можно, особенно ярким его назвать было нельзя. Его внешность чем-то безлика и пресна. Но он… цветной. Живой. Теплый. Настоящий. Внутри он воспламенился, как уникальное вещество — яркими красками, то взрываясь, то тлея. Бесконечная улыбка играет на его невменяемом лице, даже когда он думает о серьезном. А когда он думает, он еще более безумный: рассматривает руки, ими же, запачканными, чешет нос, а глаза странно дергаются. Чокнутый, но живой. Даже слишком живой. Не такой он вроде и красивый, но дурачок тем и прекраснее.       Он никогда не солжет. Никогда. И не предаст. Придурок, возомнивший себя гением, мозг которого испарился при виде по-своему неглупого человека, считающего себя не таким уж и годным в люди.       Капитан глотает слишком горький чай, от которого начинает першить в горле. Чай. Чертов чай. Вроде и не вредно, и должно быть приятно, а много — тошно. Пить по привычке, как по инстинкту. Слишком обыденно и естественно.       Он даже не понимает, что на него начало давить сильнее: то, что вчера он позволил себе сжаться от боли и холода в комок, отдаваясь в чьи-то руки, или то, что он видел. Призраки, мелькающие сквозь оседающий на землю, как соль в стакане воды, снежный порошок. Или его вообще колышет Линдберг? Глупо. Аккерману он близок, но с ним слишком сложно. Как ребенок. Да и уследить за ним будет проблематично, за лосем этаким… третий десяток идет, а он дурашка такой.       Он отодвигает от себя кружку. Откидывается назад, прогибается в спине. Сегодня стоило бы попробовать выкинуть все из головы так, чтобы брошенные от себя подальше мысли не вернулись бумерангом назад, больно ударив туда, где чувствительней. По лицу, по животу, ниже пояса, под колено. Ловить брошенное Аккерман не умеет. Внутри тлеет. Больно тлеет. Больше не разгорится, но будет медленно выжигать все, что осталось. Кусок скомканной бумаги в огромном мусорном ведре стен.       Отбросить. Отбросить. Отбросить.       Затрахался уже конкретно с этими внутренними заморочками. Сам себя накрутил и жалуется. Но просто ли не накручивать себя снова и снова, когда твое прошлое переполнено кровью и потерями? Смерти. И с мерзкой красной жижей, и без нее. Леви ловит себя на том, что он умирает без крови. Вечное аутодафе. Один из еретиков этого мира? Смешно. Если кто и похож на еретика, так это товарищ Йегер. Идущий против всего, что мешает ему и другим быть действительно свободными.       Скучно и слишком больно гореть в одиночестве. Быть может, обречь на это и Рави? Осекся. Толку. Он уже горит, но, видимо, кайфует. Псих. И он хочет воскресить прах и снова зажечь, научить смеяться во время казни. Если не воскресить — так сохранить безнадежные угольки.       Аккерман встает, берет со стола бумаги. Быстро пробежавшись по названиям и проверив, все ли действительно заполнено, он направляется к Смиту. От тучи бумаг уже начинаешь уставать. Скоро вместо кошмаров сниться будут, а заодно и в них.       Снова за грязными, потрескавшимися окнами снег. Не снежный порошок, а снег. Атмосфера слишком уныла, чтобы оказаться реальностью. Бумага шуршит в руках, листы норовят выпасть. Он сжимает их сильнее, но старается не помять. А была бы его воля — действительно помял бы.       Он стучит в дверь и через несколько секунд слышит усталое «проходите».

***

      Никаких новостей, которые могли бы обрадовать. Все безнадежно. Ситуация усугубляется с каждым днем, внутреннее беспокойство также ежедневно растет. Слишком привычно, чтобы это как-то влияло на психическое здоровье. Глаза пустые, уставшие, покрасневшие. Во всем этом мало смысла. Хочется лучше, выходит как всегда.       «Мне тоже сделайте, капитан», — просит Линдберг.       Аккерману лень тащиться за второй кружкой. Никто не пил с ним чай — зачем ему еще одна? Самому хлебать это, отныне дерьмо, тошно. Он садится рядом с Рави и протягивает ему чашку, тихо говоря: «я не буду».       Это было немного странно. Альбинос никогда не любил этот напиток. Никогда. А теперь он просит, чтобы капрал налил и ему.       Леви чувствует его шелушащуюся кожу на руках, частично сошедшую, но не делающую эти прикосновения грубыми. Линдберг берет кружку и лишь греет ладони. Он совсем не отпивает. Ставит на тумбочку, хватает Аккермана за запястья и притягивает к себе. Признаться, неожиданно. Обнимает за пояс и утыкается носом меж ребер, прижимает к себе крепко сложенное, твердое тело.       — Нет. Не такой чай, — шепчет он и снова хватает капитана за руки.       — Другого ты можешь от меня не ждать, дружище, — он было высвобождается, но Рави не хотел его отпускать.       Хватает снова, но уже в одну конечность. И говорит. Снова чешет свой проклятый нос свободной грязной рукой, но говорит о том, что не хочет, чтобы Леви от него уворачивался.       «Не избегайте меня. Прошу, не отдаляйтесь, капитан».       И он замер. Он нужен этому безумцу. Рави не сможет без него.       Он достает из нагрудного кармана платок и осторожно вытирает что-то похожее на сажу с расчесанного носа Линдберга. И его сумасшедшая улыбка становится только шире.       А за окном все так же идет снег.

***

      Рави никогда особенно не любил вылазок. Единственный плюс — титаны. Он читал в глазах Аккермана, что там он, фактически, бесполезен. Но отказаться от этого он не мог. Выход? Не быть дезертиром, но и не кидаться в бой чуть что, ведь жизнь назад не вернуть. Но вот-вот снова придется выбраться за стены. Линдберг даже не стал углубляться в суть миссии. Его ли это дело? Его дело — слушаться команд, что он, к сожалению, делает не всегда. В такие моменты Леви за него переживал, но не показывал этого. Леви вообще переживал за боевых товарищей. И помнил прошлое. На удивление отчетливо. Картина в его голове нарисована как акрилом по холсту. Слишком ярко, слишком реально, а оттого и слишком жутко она выглядела.       Придурок не боялся. Придурки не умеют бояться.       Снег хрустит под ногами. Леви вглядывается в слишком серую даль и изредка стряхивает с волос снежинки. Валит уже целую неделю. Ужасные погодные условия. Особенно многие гибнут зимой. Плащи длинноватые, вьюги заслоняют обзор. Кажется, все эти люди, включая капитана, отправляются в ад. На самом деле они лишь переходят с одного круга на другой. Будь оно проклято.       Средь снегопада ничто не мелькает, что не может ни удивить. На время призраки ушли. Или так кажется. По крайней мере, Аккерман слишком измотан, чтобы искать их там. Нелегкая рука ложится на плечо. Он уже знает, чья. И даже не оборачивается.       — Ты чего-то хотел?       — Вы переживаете.       — А ты — нет?       — Нет. Это нормально?       — От тебя я и не мог ничего другого ожидать.       — А зачем спрашиваете?       Ответа не последовало. Спиной чувствует прикосновение. Через ткани не чувствуется тепла, но Леви кажется, что оно есть.       Даже если влюблен, то слишком сухо. Как мальчишка умеет любить Линдберг. Аккерман — нет. Есть доверие. Есть связь и привязанность. Есть беспокойство друг за друга. Быть может, они могут быть вместе, плечом к плечу. Спутники по жизни до конца.       Не та сказка. Этот мир слишком жесток для счастливого завершения.       «Попробуем, капитан», — именно это говорил взгляд красных глаз, когда Леви таки обернулся.       Не мог подать ему ни единого знака. Не то, чтобы не хотел. Не знал, как сказать ему что-то без слов. А говорить сейчас было лишним. Слишком лишним.       Линдбергу не требуются слова. И, кажется, знаков тоже не требуется. Он лишь долго вглядывается в стеклянные, жутковато сверкающие глаза, в самый зрачок, словно пускает в них пули.       Целовать его здесь было безумием. Но Линдберг решился. Касается обветренными губами со странным ядовитым привкусом чужих губ. Чувствует толчок в грудь. Не здесь?       Да будь проклят весь мир. Он решится целовать его несмотря на время и место. Плевать на тех, кому не нравится на это глядеть. Пусть в глаза себе лучше тыкнут, чтобы не видеть.       Но Леви снова уходит. Быть может, счел более разумным заниматься такими вещами в более уединенном месте. Но прав ли он? Рави не думает так. Но и разницы особенной нет. Что изменится?       Аккерман остановился и уставился на Линдберга. Идет ли он? Да. Идет. Его ждут — он идет.       Рави быстро шагает за ним, пряча безумную улыбку за тканью шарфа. Она бесконечна. Не исчезнет — так можно скрыть.       Они молчали, сидя в комнате. Слышалось лишь дыхание. Они сидели, молчали и сверлили друг друга взглядом. Линдберг так и не поцеловал капитана.

***

      Следующий круг ада. Это до боли невыносимо. Под ребрами ноет, тянет, и это просто отвратительное предчувствие. Рави не подходит этому миру. Но он не должен умереть. За себя Аккерман может даже не беспокоиться, ему ничто не грозит, вероятно. Слабые места есть у каждого. За Рави тяжело. Его нельзя потерять, просто нельзя. Пять проклятых лет рука об руку. И он еще не сдох. И сейчас не должен сдохнуть. Но зимой все равно страшнее. В тысячи раз. следующий круг ада.       Жутко. В глубине души выжигает сильнее, чем обычно. Снег мешает.       Пока чисто. Но это пока что.       Улыбка Рави чуть померкла. Ночью не так и опасно, если вести себя как можно тише. Спать трудно, продвигаться — тоже. Привал слишком беспокоен, да и холодновато для сна. Но лагерь разбит. Тихий говор у костра. А Аккерман ушел чуть далее и смотрит куда-то в чернеющую пустоту. Он хочет видеть Линберга, но ушел поодаль. Возможно, сейчас уединиться было проще. Даже этому психопату лучше ничего не читать в его глазах на данный момент.       Но он пришел. Снова подкрался со спины.       — Капитан?       — Я тебя слушаю.       — Я пришел это… попрощаться, — на момент кажется, что на его глазах выступают слезы, однако улыбка снова сверкает, да и шире она, чем обычно.       — То есть? — Леви незаметно вздрагивает.       — Я чувствую. Я чувствую, что из этого похода я не вернусь. Но я… я всегда буду с Вами. Я же буду у Вас… вот здесь? — Линдберг кладет руку ему на сердце.       Аккерман ничего не отвечает. Он продолжает стоять неподвижно.

***

      Метель. Беспросветная метель. Яркие вспышки чувств и эмоций внутри Рави — каждую из них Леви ощущает, будто действительно является частью его. Он втянут, но не поставлен на колени жалким сопливым чувством. Безумец изредка мелькает средь бойни, и его не хочется терять из виду. Сердце стучит бешено, ничуть не отдыхая от этого адского ритма.       Кровь. Лезвия. Кровь. Блеск. Глаза Линдберга. Капитан кусает губу и сквозь вьюгу рвется куда-то вперед в надежде что-то увидеть.       Удар. Точный, красивый срез. Все идет как надо. Но слишком беспокойно.       Всем сердцем он чувствует слишком мощную вспышку чувств алхимика и после удара резко отскакивает на крышу какой-то Шиганшинской развалюхи. Черепица начинает уходить из-под ног. Вспышка. И… больше ничего. Пустота.       Нет смысла искать следов в метели. Его нет. Но хочется найти этого человека и убедиться, что с ним все в порядке. Безуспешно. Все это будет слишком безуспешным.       Холоднее с каждой секундой.       Линдберг даже не тлеет.

***

      Аккерман стоит на крыльце, сжимая в руке эмблему с плаща Рави. На ней еще осталась кровь. Какая-то слишком темная, но настоящая. Кровь.       Тьма. Вдали колючая тьма и оседающие наземь холодные снежные хлопья. Средь снегопада не мелькают призраки. Лишь виднеется один силуэт. Слишком отчетливо. Кажется, что он направляется к Леви. Но нет. Чем ближе, тем прозрачней.       Это похоже на шизофрению. Он тряхнул головой. И его там больше не было.