Звонок

Я закончил перебинтовывать руки. Получилось немного неаккуратно. Пришлось переделать. Нельзя сегодня выглядеть неподобающе. В последний раз все-таки. Надел приготовленный костюм. Посмотрелся в зеркало. Я наивно полагал, что если облачаться в более позитивные краски в плане одежды, то не буду выглядеть так жутко. Ничего подобного. В каком бы виде не смотрелся, всегда вижу одного и того же себя. На кого бы не работал. С кем бы не общался. Какие бы мысли не пускал в голову. Как бы не действовал. Всегда. Один и тот же. Всегда. Голова болит. Со злости распорол рубашку, сорвав несколько пуговиц, распустил бинты и начал перевязывать заново. Затягивал все туже и туже, пока не стал ощущать, как немеют руки. Так лучше. Теперь я доволен и знаю, что нужно делать. Я залез глубоко в шкаф и вытащил коробку. Держал ее в руках, борясь с желанием тут же бросить в самый дальний угол. Но взамен лишь аккуратно поставил ее на пол посередине комнаты. Сел перед ней и просто смотрел. Смотрел на нее несколько минут. Нельзя опаздывать. Не думал, что этот день настанет. Завис в сомнениях ладонями над крышкой. Легким движением поднял вросший в нее слой пыли в воздух. Предупреждающая надпись сверху выцвела, хоть и была обведена несколько раз, да и к тому же еще и подчеркнута. Я бы и не разобрал содержание, если бы не сам это написал. «Не открывать никогда». Нужно было сжечь. Как и собирался. Только я этого не сделал. Почему? Наконец-то снял крышку. Одежда неизменно покоилась в том положении, в каком я ее сложил четыре с половиной года назад. Не считая пальто, весь костюм был выстиран и приведен в идеальное состояние. Я все вытащил и разложил на полу. Встал перед открывшимся взором. Оценил. Сел обратно и осторожно взял в руки пальто. Провел рукой, едва прикасаясь к нему пальцами. Медленно, затем просто поглаживая, но уже более уверенно. Чувствовал, как между верхним слоем кожи и ворсинками ткани трутся и крошатся остатки запекшейся крови. Не моей, разумеется. Это всего лишь небольшое пятно. Визуально даже и не заметное, но я всегда знал и помнил, где именно оно находится. Я ничего не чувствовал, на самом деле. Это всего лишь пальто. Само по себе оно мне ничего не сделает. Но я боялся его все это время, словно оно могло овладеть мной тут же, если я его не то что надену, а просто буду рядом. А может, не овладевал, а наоборот, раскрывал мою сущность? Что за бред. Я даже усмехнулся абсурдности своих мыслей. Это всего лишь вещь. Я не должен наделять ее сверхъестественными способностями, чтобы объяснить то, что не нуждается в оправданиях. Просто я — садист. Мне доставляют удовольствие страдания людей, если они действуют не так, как я хочу. Это притупляет внутреннюю боль и бессмысленные самоистязания, когда я занят кем-то другим. Мне от этого хорошо. Это — мое существо. Я заставляю всех поклоняться мне. Всех, кроме одного человека. Он смотрел на меня как на равного, и я не мог против воли не смотреть на него так же. Если не с большим восхищением. Я прикусил язык до крови, чтобы привести себя в чувство. Нужно идти. Я оделся, легким взмахом накинул на плечи пальто. Посмотрел в зеркало. Теперь я был доволен. Боюсь, как бы меня там не поняли не правильно и не подняли переполох, когда я появлюсь. Хотя мне плевать. Телефонный звонок ознаменовал прибытие шофера. Я дернулся, услышав мелодию. На мгновение завис, все же быстро ответил, что спускаюсь. Еще раз бросил взгляд на отражение. Все хорошо. Рука потянулась к шее, но я ее одернул. Не сейчас. Забавно. Погода солнечная. Обычно в такие дни должен идти дождь. И все прячут свою фальшивую скорбь под черные зонтики. А голова продолжает болеть.

***

Похороны в мафии не проводят. Слишком много умирает каждый день, а их место занимают другие. Об ушедших никогда не забывают, но не позволяют скорбеть больше, чем нужно и можно. Но верхушку касаются немного другие правила. Невозможно уйти из мафии. Это не закон. Все повязано на узах и фактах. Чтобы не делал, как бы не переставлял фигуры, с кем бы не играл, ты всегда остаешься одной и той же фигурой. Никто не задавал мне вопросов, что здесь делает предатель. Я не сомневался в уважении бывших коллег к вопросу о моем присутствии сегодня. Я не мог сюда не явиться. Голова болит. Церемония еще не началась. Не думал, что что-то способно заставить меня удивиться сегодня. Но это произошло. Я стоял перед алтарем и не мог понять, что было не так. Не успел как следует об этом поразмыслить, как о своем присутствии дала о себе знать Элис. Девочка как всегда была одета по высшему разряду. Я успел поежится от неприятного чувства. Не заметил, как она подошла. Это очень редкий дар. Она может стать одной из самых лучших убийц. Когда необходимо, то сосредотачивать внимание окружающих на себе, и в то же время обладать умением быть невидимкой. Как идеальный охотник. Элис некоторое время молча стояла рядом со мной и смотрела на алтарь. Не то чтобы я был расслаблен до этого, но напряжение от ее присутствия давило. Боковым зрением я следил за ней, как вдруг заметил… Она резко подняла на меня свои большие кукольные глаза. Холодок пробежал по телу. Надо же. Я еще способен чувствовать такие вещи. Я хотел задать ей вопрос, но она меня опередила. — Это? — Элис небрежно ударила пальчиком в приклеенный пластырь на виске. — Нравится? — она самодовольно улыбнулась, скрестив руки на груди. У Элис не бывает даже царапин. Никогда. Это невозможно. Скорее мир рухнет, чем босс Портовой Мафии позволит случится подобному со своей подопечной. Девочка неприкосновенна. — Это моя первая боевая рана, — счастливо сообщила она. Сняла пластырь и показала мне маленький шрам. — Получила за защиту своих идеалов, — она кивнула в сторону необычной для алтаря фотографии усопшего. — Фото? — сухо переспросил я. — Да, — Элис заклеила ранку, но пластырь тут же отклеился. Она раздраженно ударила маленькой ладошкой по виску. Убедилась, что наклейка больше не пытается поступить по-своему, и вернула свое внимание к погребальному фото. — Мне не понравился предыдущий выбор фотографии. Разумеется, я немедленно сообщила об этом Ринтаро. По странному не обыкновению, он лишь отмахнулся и сказал, что это не мое дело. Что я ничего не понимаю, — она насупилась, потом вздернула аккуратный носик. — Конечно, я разозлилась и разорвала то фото в мелкие кусочки. Старикан после этого ударил меня, — (Элис действительно гордилась этим, умная девочка). — Я закричала, что это был самый неудачный его снимок. Что братишка всегда улыбался, всегда смешил меня и был не таким, как все остальные. Или как ты. — Как я? — переспросил я, хотя объяснения мне не требовались. — Все в этом мире только и делают, что страдают. По поводу и без. Это неправда. И чтобы в день его похорон все стояли с такими кислыми и угрюмыми лицами — он бы тоже не хотел. Да или самому выглядеть подобным образом на фото в этой дурацкой рамке. Слишком умная. Бесит и настораживает. Но сейчас у меня нет на это сил. — А это сделанная тобой фотография. — Знаю. Я был уверен, что она потерялась, когда я в спешке собирал вещи к уходу из Мафии. Я ее обыскался. Она мне нравится, — голова болит. — Ты ее взяла? — Да, стащила, однажды. Я была совсем маленькая, — Элис предупреждающе на меня посмотрела. — Да, еще меньше, чем сейчас! — кашлянула в кулачок и продолжила, — Вы меня никуда с собой не брали. Братишка всегда много работал, у меня даже не было времени его нормально сфотографировать. А потом... было уже не то, и взгляд у него стал другой. В общем, вот и взяла я у тебя несколько экземпляров, и берегла, как зеницу ока. У тебя этого добра навалом. Как будто вы постоянно на отдых ездили, а не работали на благо Мафии. Спустя совсем короткий промежуток времени, она меня напугала, неожиданно вскрикнув: — Ага! — Что? — безразлично спросил я. Элис выставила на меня указательный пальчик. — Ты улыбнулся. Я раздраженно посмотрел на нее. Больно шумная. Как кое-кто… когда-то. — Не было такого. — Я видела. Я все вижу. Внезапно ее глаза наполнились слезами, а улыбка исчезла с лица. Девочка часто заморгала, прогоняя внезапную смену настроения. Это явно было не по ее плану. Элегантно смахнула так и не оборонившиеся слезы. Она отвернулась от меня. — Я не буду плакать. Не сегодня. Я не понял, сказала она это мне или уже себе. Уверенными шагами ушла прочь. За спиной послышалось оживление. Я обернулся, но не из любопытства. Просто чтобы себя занять. Все верно. Озаки-сан. Я почему-то посмел предположить, что она не придет. Дурак. Конечно, она пришла бы. Черты ее лица стали еще жестче. Настолько, что казалось, будто о те же скулы даже визуально можно было порезаться, а пальцы ровно вонзить в чью-то глотку. Например, мою. Она почувствовала мой взгляд, и ответила на него. Всего мгновение. Этого было достаточно, чтобы я осознал объем переполняющего ее гнева. В большей степени, предназначенного мне. Знала бы милая старшая сестрица Озаки Коё, что она не может отомстить мне сильнее, ненавидеть меня сильнее, или сделать мне настолько сильно больно, чем я делаю себе. Даже если сложить все это вместе, все равно будет недостаточно. Голова болит. Я больше ни с кем не разговаривал. Со мной тоже никто не пытался контактировать. Правильно делали. Мори-сан несколько раз прошел мимо меня, но, кажется, даже не заметил. По окончанию церемонии, я не задержался у алтаря, а поспешил ретироваться. Кому нужны вообще все эти обычаи. Мертвым они не нужны. У выхода я взялся за ручку двери, потянул ее на себя. Телефон в очередной раз за сегодня завибрировал. На автомате достал его из кармана и посмотрел на номер звонившего. За спиной послышался самая главная речь босса Портовой Мафии: — Да окрасятся воды Йокогамы в кроваво-красный. Да опаляться крылья чаек от пожара. Да не станется не обглоданной ни одна кость псами. Псами Портовой Мафии. Вновь опустил глаза на экран. Куникида-кун продолжал настойчиво набирать мой номер снова и снова, периодически разбавляя список непринятых вызовов именами других членов Агентства. Мне даже не потребовалось время, чтобы принять окончательное решение. Оно всегда было настолько очевидным. Я закрыл за собой дверь. Голова наконец-то перестала болеть. Вата из ушей исчезла. Взгляд прояснился, и мир поплыл самыми яркими красками. Разум стал чист, словно свежевыпавший снег. Я впервые отреагировал на звонок и сбросил его. Обернулся. — Добро пожаловать домой, Дадзай. Теперь все будет по-другому.

***

Телефон звонит. На автомате я вышел из кабинета в коридор. Тусклый свет здешнего освещения был как нельзя кстати — не резал глаза. Я встал перед стеной. Звонок перестал идти, но я успел нажать «Принять вызов». Как символично. — Дадзай Осаму слушает. На том конце линии послышалось едва различимое шуршание. — Знаешь, я тут подумал, — узнав голос звонившего, мне показалось, что в горло вошло лезвие ножа. Еще совсем новенькое и невинное. Безо всяких препятствий. Еще незнакомое с человеческой плотью. — Чуя, — беззвучно произнес я одними губами. Воображаемый нож, воткнутый в шею, никуда не делся. — Все-таки ты выбираешь дерьмовые фильмы к просмотру, — как под копирку произнесенное им в его фирменном стиле. Язвительно, высокомерно, в отношении со мной так вообще снисходительно донельзя. Мне даже не нужно было вылавливать из воспоминаний его ухмылку. Я видел ее настолько четко, словно Накахара стоял сейчас прямо передо мной. Попытка сглотнуть застоявшуюся слюну провалилась. Я обессилено прислонился лбом к стене, чтобы не свалиться. Свободной от телефона рукой дотронулся до бинтов на шее. Невидимый кинжал на месте, мне его не вытащить. — Чуя, — наконец произнес я. Очень больно. Я не люблю боль. — Я ведь даже не был уверен, чего хочу больше: твоего возвращения или… чтобы все закончилось. — К счастью! — он выкрикнул, а я поморщился, услышав эту его нотку в голосе. По привычке показывая, как меня бесит все, что с ним связано. Пусть он не видит, но наверняка это знает, я уверен. — Это решаешь не ты. Я сжал себе шею, всеми силами пытаясь через физическую боль притупить душевную. Мне нужно с ним поговорить. — Значит, к следующему просмотру фильм выбираешь ты? — я действительно постарался ответить как можно беззаботнее, хотя бы с легкой усмешкой. Получилось довольно жалко. — Думаешь, справишься с такой важной должностью? — уйти как обычно в нейтральную тему. В шутку. Жизнь — самая большая и жестокая шутка из всех. Голову окатило новой волной неприятных размышлений. Пауза ненадолго затянулась. — Бывай, Дадзай, — Чуя нарушил ее первый. — До встречи, — на автомате ответил я прежде, чем успел оценить значение произнесенных слов. Понадобилось меньше мгновения, чтобы я наконец понял, что это был за звонок. Одним резким осознанием невидимый нож вошел по самую рукоятку и сделал как минимум один полуоборот. Я не мог произнести ни звука. Обессилено пытаясь поймать ртом воздух, я расслышал в трубке еще немного шуршания. — Пока, — повторил Чуя. И тишина, сдавившая уши. Он попрощался, но еще не сбросил. Понял, что до такого кретина как я, наконец-то дошло, в чем был смысл звонка. Возможно, Чуя ждал, что я еще что-то скажу напоследок. Но я не мог. Не мог. Я сполз на колени и вдавил в ухо телефон. Я не могу. Не отпущу. — Лжец, — я не узнал свой собственный голос. Он болезненно всхлипнул от кровоточащей шеи. Ножа больше не было. Но Чуя уже сбросил. И уже не услышал меня. И я его больше не услышу. Никогда. Телефон выпал из рук. На экране высветилось время последнего законченного разговора.