Ад пуст

***

      Уилл летит в пропасть — огромную, бездонную, наполненную до конца и края изначальной тьмой, что есть сосредоточение Хаоса, один из его неприглядных ликов — последний оплот спокойствия бушующей души, что способна крушить, сметать, путать; до хруста костей, до основания с неподдельной страстью и остервенением ломать столпы мироздания, что денно и нощно оберегают покой своими иллюзиями безмятежности.       О, эта пропасть — страшней всех зол, ужаснее деяний — будущих и минувших. Страх, петля и яма — и мёртвое небо, безучастное, безразличное. Оно, всевидящее, всезнающее божество, жесточайшее в своём безмолвии, прекрасное в горделивой неподвижности, всё выше и выше, всё дальше и дальше. Ни звезды, ни луны, ни луча — Уилл летит, летит, летит — вглубь, в темноту, в пустоту; рукам не за что зацепиться: вокруг лишь острые влажные камни, шипами торчащие во всех сторон. Тончайшее издевательство, заключённое в вечную породу: протяни руку, схватись, спасись, сотки себя сызнова из тончайших нитей, склей из остатков, но камень — влажный, твёрдый, скользкий — бьёт по ладони, и боль змеёй обвивает руку, сдавливая своими кольцами. Бездна затягивает.       Уилл летит сквозь миллиарды миль, лет, дат — бегут секунды, всё ниже и ниже, чрез пустое беззвёздное пространство, звенящее натянутой струной. Бред, блажь, фальшь, вот что есть тот звук, что тих, неслышен, несказанен; он шуршит на периферии воспалённого (уже не) энцефалитом сознания, инфернально шелестит, ластится фиолетово-болезненными руками сквозь стены. Он тонок и иллюзорен. Звук — единственный якорь.       Холод пронизывает всё тело, потоки ветра бьют в лицо, Уилл барахтается в зыбучих песках, лентами обвивающих его ноги, крупинки земли забивают нос, дышать невыносимо тяжело, трудно. Уилл жаждет одного: проснуться, забыться, прервать тем самым пытку, но угар, страх, тени и иллюзии — его верные спутники.       С каждым невидимым мгновением Уилл ближе к тому скорбному месту, где вмёрзший-вросший в лёд Люцифер ежесекундно — в каждой из трёх своих зловонных пастей — терзает грешников, поправших мироздание. Предателей, покусившихся на суть и материю бытия. Иуда Искариот. Гай Лонгий Кассий. Марк Юний Брут. Уилл Грэм.       Кого же предал ты, Уилл? Джека? Ганнибала? Себя?       Горький привкус страха на губах. Отчаяние, заползшее в вены. Безногая надежда. Могильный холод.       Уилл рассыпается разбитой чашкой на тысячу осколков.

***

      Он приоткрывает глаза — самую малость, на большее уже не хватает сил. Белые стены (гладкий гипсокартон не в пример покорнее камня) давят, потолок схлопывается над головой; тюрьма из тонких трубок и проводов, опутывающих всё тело, без надежды на освобождение и аппеляцию — не пошевелиться, не вдохнуть.       В клетке четыре на четыре шага тяжело пахнет горечью и кровью, и эта квинтэссенция пробивается сквозь полумрак сознания, сквозь вонь стандартного дезинфицирующего средства и запах лекарств. Уилл запоминает её, хотя и не хочется, приходится баюкать её на кончике языка, перекатывать этот невыносимый невообразимый коктейль во рту, стремясь вытравить его из памяти, но лишь сильнее загоняя внутрь, в сознание, туда — к разговорам в кабинете, где пахнет благородным деревом, креслу напротив и ужинам в компании доктора — Уилл старательно кривит губы — Лектера. Там вкусу крови и горечи самое место.       Жажда иссушает, средь этого зноя тело пронзает тысяча огненных стрел — Уилл даже не усмехается — мир перед глазами дрожит, меркнет, загорается вновь; смутные очертания, неверные силуэты, о, ни дать, ни взять — седьмой круг по Данте.        Уилл на мгновение смеживает веки. Монотонный писк приборов, короткий стук двери — врач.       Вода — тёплая, чуть пахнущая лекарствами, как и всё в этом месте, кажется наслаждением. Воистину, вот что желают те, что совершили насилие над божеством, естеством, искусством. Но путь Уилла не закончен — ещё ниже и ниже, вглубь и вглубь, по забытой, изломанной дороге, увитой плющём и заросшей чертополохом.       Уже окончательно растворяясь в перипетиях реальности, Уилл думает, что без Вергилия — верного спутника и учителя — судьба Данте прискорбна и незавидна: гений бы угас под инфернально-сюрреалистичной луной, и его внутренности растащили бы дикие звери.

***

       Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу...        Старые, странные слова пронзают стрелами, терзают ножом — опять, как он — вспарывают живот, заставляя стискивать зубы, рвано выдыхать с шумом, с присвистом, с полузаглушенными стонами.       Цепляться руками за плечи — широкие жёсткие плечи, обтянутые рубашкой, покрытой кровью, в заскорузлых выцветших пятнах. Имя — по слогам, личное закупоренное безумие, которое, как вино, с каждым годом, проведённым в тесноте зелёного бутылочного стекла, становится терпким, насыщенным. Уникальным.       Га-нни-бал       Капли — по слогу, по букве — вырисовывать узор, выплетать его, запутывать.       Кровь не капает — нет дробящего чёткого звука — она льётся, как случайно опрокинутое вино.        Какое же маэстро? Ответьте. У какого вина мой вкус?       Шато Лаграндж? Мерло? Пино Нуар? Бордо?       Или — дрянное, дешевое, которое неимоверно быстро ударяет в голову, лишь раздражая своим отвратительным вкусом?       Холод — как в том самом умирающем лесу, куда забрел Уилл, следуя змеистыми тропами, - могильный; ледяные пальцы Ганнибала, невесомо поглаживающие шею — напоминание.       Смотри в глаза того, кого продал за остатки своей ненужной совести, кого предал ненужной ложью. Твоя жизнь продлится, но итог один — девятый круг, самый низкий круг, самый подлый круг, для насилия над душой — предательство доверившихся. Ваша встреча назначена там.       Напоминание, клеймо, поставленное на душу — покорность Эбигейл, блеснувший нож, кровь.       Снова, сызнова, как встарь, всё вечно и неизменно, круговорот боли и зла — бег вечного двигателя, что нельзя прервать. Помни.       Тьма.       Холод.       Клацанье пастей Люцифера.       Сумрачный лес тает постепенно: сначала исчезает обстановка и дорогая мебель, тает тело Эбигейл, пятна крови на полу, на лице, на руках, и лишь потом — Ганнибал. Уилл остаётся один в этой непроглядной тьме, предчувствуя падение, которое окончательно расколет его тело и душу.

***

      Слова врываются в сознание — резко, больно, неравномерно — с трудом.       Уилл слышит голос врача с тягучим южным акцентом: «Сэр, к вам посетитель» - и видит прекрасный морок.       Эбигейл жива — стоит лишь посильней зажмуриться, чтобы её увидеть, сжать веки до вспыхивающих перед глазами кругов — она не заламывает пальцы, не выплёскивает свои эмоции — тиха, спокойна, сдержана.       Как всегда — как каждый раз до этого.       — Зачем ты ему солгал?       Имя не произносится; на имени «Ганнибал» отныне и впредь лежит табу. Сакральный, сокровенный запрет, чуть отдающий горечью потери — его самого, Эбигейл, себя (цельного, не изломанного) и другого мира. Целого мира, свободного мира, открытого — несоизмеримо прекрасного.       Всего, что растворяется и лёгкой дымкой исчезает, стоит лишь поглубже вдохнуть, безжалостно руша иллюзию. Разрушение иллюзий — болезненное, подобное смерти — высшее милосердие.       Ад Данте — изначальный, пугающий, наполненный воющими от боли, корчащимися от страданий, терзаемыми чертями душами, безликими тенями и молчаливыми стражниками — окончательно и бесповоротно пуст. И мёртв.       Свой Ад и демонов Уилл селит в своём мире.       Разбитом неосторожным, необдуманным движением.       Раскрошенным в пыль и прах, как ненужная, забытая чашка.