Эфирный страх

Лицо Андрея побледнело. Крепко сжав губы, он с испугом стал следить за разноцветными всполохами в черном небе. С громким «ба-бах» огненные стрелы мгновенно возносились ввысь, разбредаясь мириадами пляшущих искр, затихающих за доли секунды. Кратковременное явление — горящее небо, блестящее, как новые автомобильные покрышки. Яркое зарево охватывало весь небосвод своими тонкими пышущими и шипящими пальцами. Языки пламени ехидно поддергивались и глубоко вздыхали, раздуваясь до невероятных масштабов. Вдалеке завизжали шины, пожираемые безжалостным огнем — их пронзительный, умоляющий визг превращался в крик человека. Почерневшая кожа лохмотьями свисала до пропитанного кровью асфальта, нечеловеческий пронзительный и быстро затухающий вопль умирающего. Стоящая на столе свеча была белая, огонек на фитиле мирно подрагивал. Воск стекал по бокам белой женщины. Она скривилась, надломилась и под общий смех упала лицом в тарелку, проглатывая свою еще не запекшуюся кровь. Ужасающий жар охватил Андрея своими цепкими лапами. Он, пошатываясь, встал из-за стола, сказав, что чувствует себя немного плохо. Немного — это еще слабо сказано. Его внутренности будто перемалывали, в ушах застыли мольбы прошлого — шептали они о спасении, нависая над Андреем темными силуэтами, пока он, содрогаясь, дрожащими пальцами елозил во рту. Этот удушающий дым пробрался в его тело, затягивая коварный узел на шее бедняги. Зайдясь в приступе кашля, Андрей обеими руками схватил себя за голову, заскользив ногтями по щекам. Оставались длинные розовые полосы. Парень мог только тихо застонать. Когда он пытался кричать, что-то проталкивало свой кулак ему в горло, мешая дышать. От резкого движения перед глазами замелькало что-то невероятное и чуждое безумному покореженному миру. Мать за дверью спросила все ли в порядке. Ответом было громкое отчетливое «да». Силуэт, взвыв, сильнее затянул вожжи, заставляя Андрея прогибаться назад. От хруста позвонков он вздрогнул и что-то прошептал во тьме запертой комнаты. Глубоко вздохнув, парень умыл лицо и вернулся в гостиную, слабо улыбаясь. Тетя зазывала его к себе, предлагая посмотреть новогоднюю повторяющуюся из года в год программу. Окна были закрыты и занавешены, лишь отдаленный грохот не давал забыть о себе, но он был слишком тих для этого громкого-громкого времени. На экране небольшого телевизора мелькали старые знакомые лица; заезженные песни преподносились как классика жанра. В этот момент пожилой человек, сидящий напротив подметил, что настоящее — это плохо забытое старое, крутящееся как колесо Сансары. Никто не обратил внимания на слово старика, кроме, конечно же, Андрея. Только он, все еще испытывая легкую тревогу, всматривался в лица пришедших давно гостей. Щурясь, он не мог узнать никого, кроме того, кого заело на прошлом. Старик продолжал что-то бормотать себе под нос, делая странные движения руками. Один раз, страшно выпучив глаза, он ударил ногой по полу, но никто не обратил внимания. Даже пропитанные любовью к тишине соседи не стукнули клюкой старухи по батарее. «Они не празднуют никогда новый год», — следом вспомнилось парню. С определенного момента. Вспоминать особо не хотелось: не лучшее, что парень мог вытащить из своей шкатулки воспоминаний. Это был один из тех прекрасных осколков, к которыми, притронувшись, можно было получить глубокую рану. Добрые темные глаза и улыбка — с детства Андрей воспринимал этого человека, как еще одного члена семьи, рядом с которым чувствуешь тепло и безопасность. В воздухе застыл запах горелого мяса, когда очередную тарелку поставили на стол. За ней тянулся кровавый след. И раздавленный череп с вытекшими мозгами, обгорелые руки с еще дрожащими пальцами, царапающими мутное стекло; раздавленные безжалостным железом кишки, печень, селезенка, сердца, сдувшиеся легкие. И вот вторая свеча потухла, яростно сопротивляясь своему неизбежному концу. Вместе с ней исчез и погибший в той аварии старик со своей дочерью, чьи стоны и вопли Андрей до сих пор слышит в своих лучших кошмарах.