River Flows in You

Если бы мне кто-то раньше рассказал, заставил бы задуматься, поверить... Когда твоя жизнь перестает тебе принадлежать, когда все, что ты знал прежде о мире, о себе, о своем теле, превращается в одну бесконечную ложь, хочется, как маленький обиженный ребенок, залезть под кровать и заставить кого-то думать за тебя. Если бы мне кто-то рассказал, насколько может быть прекрасным и желанным мужское тело, насколько может перехватывать дыхание от прикосновения сильных рук к коже. Если бы кто-то предупредил, какими пустыми и бестолковыми могут быть привычные тебе дни, когда в них нет этого надоедливого голоса, твердящего о любви. Не умею я любить, Моринага. Или просто всю сознательную жизнь оправдываю себя этим. Только почему тогда касаться тебя, целовать тебя, каждый раз до рези в легких вдыхать запах твоих волос, — почему все это равносильно удару током? И почему, черт бы тебя побрал, ты пахнешь персиками — ароматом, который я обожаю столько, сколько себя помню? Тебе бы завести хорошую девушку. Парня, если тебе хочется. Кого-то, кто будет не просто молча тонуть в твоей нежности, твоей потрясающей, выкручивающей руки способности любить, а еще и сможет ответить тем же. Ты ведь стоишь этого. Да всего ты стоишь. Только как бы сильно меня ни перепахивало изнутри каждый раз, когда ты, уткнувшись мне в шею, надрывно произносишь: "люблю Вас", я не могу выдавить ни звука. Я, как сломанная игрушка, которая почему-то остается единственной любимой вещью своего маленького хозяина. Но я не могу, не могу ничего сделать. Не могу, Мори. И мне хочется выть оттого, насколько я чувствую себя недостойным тебя. Если то самое пронизывающее легкие, сдавливающее горло, не дающее дышать ощущение и есть любовь, то какой дьявол и зачем ее придумал? Поверь, я хочу. Хочу обнимать тебя, хочу прижиматься губами к твоим ключицам, хочу целовать каждую родинку на твоих плечах, хочу всю жизнь дышать этим проклятым персиковым ароматом — вот только я нем и бессилен в выражении этих эмоций. Ты снова шепчешь: "Люблю, люблю, безумно люблю Вас", задыхаясь, подрагивая всем телом, сгорая изнутри от одного только желания — услышать хотя бы короткое "я тоже". Мне кажется, что всю кровь в моих венах заменяет кипящее масло, которое вот-вот достигнет сердца, заставив его, наконец, заткнуться. Но ты видишь лишь мое невозмутимое лицо и взгляд, направленный в сторону. Я не могу описать, как мне хочется притянуть тебя к себе, поцеловать тебя сотни раз за каждый день, что ты провел, мучаясь от этой любви. Однако все, что я могу — это смотреть на полоску света от заходящего солнца, словно прибитую к стене, и перемалывать самого себя изнутри в пыль. Порой я думаю, что я куда более неправильный, сломанный и странный, чем ты. Когда я все же срываюсь и обнимаю тебя, до хруста суставов впиваясь пальцами в твою спину, в голове только и крутятся эти нелепые, звонкие, режущие на лоскуты слова. Они бьются, как сердце пойманной в ладони птицы, тонут в моем собственном дыхании, но так и остаются внутри. Я слышу, как ты всхлипываешь, не веря такому простому факту, что я обнял тебя. Я ведь всего лишь обнял тебя, черт возьми! Я бы делал это постоянно, если бы только мог перестать быть этой сломанной игрушкой с сошедшим с ума механизмом, с ошибкой в программе, с неумением выразить то, что раскаленным железом растекается между ребер. Ты нестерпимо тепло и приятно пахнешь. Все теми же персиками. Смотришь, как будто все еще продолжаешь ждать, цепляешься за меня, как верующий — в крест во время самой искренней молитвы. Почему я не могу издать ни звука, но и разжать руки и отпустить тебя — тоже? Я не вижу твоего лица, но чувствую, что ты улыбаешься. Ты счастлив с тем, кто не способен отдать даже каплю тепла, хоть при этом и полыхает изнутри. Ты же будешь только мучиться со мной, только... Если бы мне кто-то раньше рассказал, что сломанные игрушки не всегда выкидывают, а иногда — чинят. Ты поднимаешь голову, а я не успеваю отвести взгляд, как делаю это обычно. Если это и есть любовь, то как же сильно я... — Мори... — Я знаю.