Так или иначе...

- Как давно это произошло? - Два часа назад. - Спасибо, что оповестили. Хосок сбрасывает вызов, не дожидаясь ответа, где обязательно были бы пустые соболезнования от незнакомого ему человека. Они парню ни к чему. Время доходит десятый час вечера, а это значит, что все произошло примерно около восьми. Его парень Юнги разбился на машине, не вписавшись на большой скорости в крутой поворот. Сказали, что он умер мгновенно. Не мучился и это, наверное, хорошо. Хосок с каким-то пугающе-ледяным спокойствием и безразличием идет на небольшую кухню их общей с Мином квартиры. Помещение залито слабым серым светом. Почти ничего не видно, но парень не включает свет. Медленно подходит к окну и достает сигарету из пачки, что лежит на подоконнике. Пытается прикурить, но палец с колесика зажигалки соскальзывает, и выходит только с третьего раза. Сквозь оконные стекла почти ничего не видно, только размытые силуэты соседних домов. Окна запотели от контраста температур и испарения от уже давно закипевшего чайника. Хосок не спешит убирать его с плиты. Игнорирует. Чон курит медленно. Делает лишь несколько затяжек. В основном сигарета в его руке тлеет, наполняя кухню запахом табака, а парень лишь стряхивает пепел в прозрачную пепельницу. Он вспоминает свою жизнь несколько часов назад. Помнит, как напоминал Юнги не гнать, хотя знал, что смысла в этом нет. Старший никогда его не слушал. Слишком любил скорость. У них из-за этого даже скандалы были, но вскоре младший смирился и, наверное, зря. Хотя ссоры все равно ни к чему не привели бы. Хосок делает последнюю затяжку и тушит окурок о стеклянное дно. Тут же достает еще одну сигарету и прикуривает. На этот раз получается с первого раза. Юнги не любил, когда младший курил. Запрещал всегда и отбирал сигареты. Это тоже приводило к ругани. Чон ждет, что вот совсем скоро вернется старший и, увидев его курящим, накричит. Тогда Хосок парирует тем, что волнуется, а Юнги затянется еще непотушенной сигаретой и ничего не ответит. Просто обнимет, и так они простоят несколько минут. В тишине и молчании, потому что сказать им будет нечего. Ни один из них уже не исправится. Хосок продолжает ждать, а время истерики и слез настанет позже, когда до него полностью дойдет осознание того, что он остался один.