Подвальные

      Простор и возможность развернуть крылья опьяняют. Особенно после проведенных в коконе нескольких… дней? Месяцев? Лет? Белая трава мягче меха и немного холодит босые ноги, идти по ней можно бесконечно, дальше, дальше и дальше — она не закончится. И всё же цель другая: нужно согреться. По крайней мере, именно этим он объясняет себе мимолётное желание найти свет. У света всегда тепло.       Крылья тихо стрекочут, на пушистой спине трепещет каждый волосок. Чёрные глаза жадно вглядываются в темноту, игнорируя мерцание звёзд и холодный свет луны — назидательный, как взгляд строгого родителя. В какой-то степени оно так и есть. Она только его и ждёт, она только для него тут и висит, чтобы он помнил, чей он, и кто он есть. И всё же это не тот свет. Нужен другой.       Сделать круг над белыми ветками дерева, словно склеенного из бумаги кем-то талантливым или просто сумасшедшим. Отдохнуть среди таких же белых, будто бумажных листьев, хотя при ближайшем рассмотрении они оказываются густо присыпанными белой пыльцой. Такой же, как на его замерших крыльях. Он сворачивает их плотнее — так теплей. Вокруг лишь трава, бесконечное небо и вечная ночь. И стоит мотыльку замереть в белоснежных ветвях, как прямо перед глазами вспыхивает манящее красноватое пламя.       Моль распахнул глаза. Перед ними в такт подёргивающимся от нистагма зрачкам плясал огонёк зажигалки.       — Ой блять.       — Ах ты…       Из пересохшего рта с плевком вылетела только-только задымившаяся сигарета. Ещё пара выпала откуда-то из белых волос. Оттуда же — с головы, — свалился ошейник с двумя рядами длинных шипов. На фоне — истерический хохот, местами похожий на какое-то взлаивание. Голова Моли после тяжелого и во всех смыслах нечаянного сна напоминала ему наковальню и звоном, и весом, изящность движений у него была примерно такая же. Зашипев, он рванулся наугад вперед, толком не разбирая куда. Единственная рабочая рука мазнула по воздуху, и подлая инерция потащила сонного Пса с кровати, обещая знакомство с полом и увлекательный кувырок через голову. Материться хочется, но без толку.       Разоравшийся на всю шестую Ремень, пропустив предназначавшийся ему хлесткий удар, вовремя подскочил к кровати, поэтому лоб состайника встретился не с полом, а всего лишь с его плечом. Оно тоже жестковато, но уж точно помягче, чем доски под слоем облезшей краски.       — Как с бодунища каждый раз, аж завидно.       — Ещё раз эта дрянь у меня во рту…       — А какой красивый сидел, как фея похмелья-ар! — Расхохотаться (или скорее взоржать) Ремень не успел. С утробным рыком и явным желанием вырвать кусок впились в его плечо острые зубы. Футболка, хоть вдоль и поперек рваная, могла бы немного смягчить укус, но она очень не вовремя сползла.       Моль ронять нельзя, особенно головой, он и так уроненный. Заснёт ещё опять, не дай бог. То, что он срубается по пять-шесть раз на дню, конечно, удобно — лежит там себе и лежит, иногда что-то бормочет. Но вот после четвертого раза уже не вывозит, потом ещё не видит ни дыры. Сначала Ремня это подбешивало. Он всегда вырубается в нужный момент. Когда ему страшно. Когда надо уйти от ответа. Когда издеваются. Он даже когда Ремня первый раз увидел — сразу вырубился, аки барышня кисейная. А ведь Ремень считал себя симпатягой. Но потом в этом нашлась своеобразная прелесть: срубает белого разве что не намертво — ничего не чует, не просыпается. Делай, что хочешь. И Моль из малахольного переквалифицировался в уморительного. Кусаться не так больно, тем не менее, он не перестал.       Ремень опрокинул состайника максимально мягко. Зубы с болезненным щипком соскользнули с плеча и звонко клацнули. Немногочисленные Псы, предпочтя вылазкам в Кофейник или женский корпус ленивое отлёживание среди серых стен комнаты, наконец, обратили внимание на возню в углу.       — Чего там?       — Малолетки грызутся.       Навстречу слову «малолетки» полетел увесистый ботинок. Ботинки Ремень кидал практически профессионально. Генофонд, к сожалению, не был поклонником метателей обуви.       Драка в Шестой — ежедневное мероприятие. Оно и развлекательное, и профилактическое. Без Ремня не обходилось ни разу, раздавали бы медали за активное участие — он бы в них как ёлка ходил. Моль от радости общения кулаками воздерживался. Его никто и не звал. Находиться где-то на одной планке с неразумными поначалу было оскорбительно, но в этом были свои плюсы. Единственное, что Моль раздражало — это шум и мельтешение перед глазами. Он закрывал их и замирал неподвижно, точно мраморная статуя. Он вообще со своей кровати редко слезал, а если и уходил куда — то почти никогда в одиночестве, потому что не знал, в каком закоулке темнота его догонит и снова выключит. Хорошо, если падать будет невысоко. Лестниц он боится. Высоких, низких, с перекладинами или ступеньками — любых. Поэтому в подвал он спускался, повиснув за спиной у Ремня, сквозь зубы матерящегося, с намятыми боками, синяком на скуле и разбитой губой. Подвал для обоих сакрален и полон воспоминаний. Наверное, за ними Ремень туда и бегает. Всё чаще и чаще.       — Ошейник надень, а то ещё вожак ввалит. — Наставляет вкрадчивым тоном глуховатый голос над самым ухом. По взмокшей после драки спине тонкой ледяной коркой ползёт мороз. Ремень мог бы спросить, как Моль это делает, только вот ничего он не делает — у него всегда такой голос. Он даже когда скалится и матом кроет — о да, он умеет, — выглядит неприлично потусторонним.       — Я ни хрена не вижу.       — Я тоже. Держи меня. — Звякает пряжка. Рука, до этого крепко обхватывающая Ремня за плечо, накидывает ему на шею широкий ошейник с двумя рядами шипов. Ледяные пальцы ползают по шее — примеряются, — от этого в животе всё съёживается. Потом горло привычно сжимает, щелчок — и ошейник снова на своём месте.       Грохот разгоняет из облюбованного угла всех крыс.       — Лошара. — Смех доходит до скулежа при виде того, как в темноте мечется белое пятно, пытаясь выпутать ноги из многочисленных ремней разных цветов, качества, ширины и длины, которыми Ремень увешал свои штаны. Удар был смачный, но ногам всё равно, а вот спина приложилась знатно.       — Лежи, твою мать, спокойно!       — Штаны только с меня не стащи, я ещё не готовая. — Хмыкнув, Ремень в очередной раз за день достаёт откуда-то из-за уха сигарету, которая чудом не вылетела. В этот раз уже для себя. Волосы, зачесанные на одну сторону, прекрасно прячут подобные заначки от воспитателей. Курит Ремень много, и Моль почему-то это сильно волнует. Правда, только в пределах Шестой.       В ожидании потока негатива в сторону сигаретного дыма, он, за редким случаем затихнув, наблюдает за тем, как усевшийся у него на животе Моль одной рукой выпутывает свои ледяные ноги — это и через шерстяные носки ощущается. Обуви тот с какой-то радости не носит совсем. Его в самом деле видно в кромешной темноте. Дёргается, копошится, выглядит жутковато: лохматый, размытый, в ремнёвой кожаной куртке, накинутой на плечи, в которой ему по размеру только рукава — его можно было бы целиком в один запихать. Дрожащий, как те жуткие белые мотыльки. Моль часто о них рассказывает, говорит, они ему снятся. Говорит, что во сне он и сам такой же. Ремень завидует: он тоже хочет такой травы, только вот его белоголовый собрат ничего не курит. «Но ему бы пошло», — думает Пёс, выдыхая дым прямо на прикрывшие мечущиеся глаза сине-красные веки и похожие на клочки инея белые ресницы — в сизом облаке они почти растворяются.       Моль фырчит и устраивается у Ремня в ногах. Поза дурацкая, но обоим удобно. Ремень веса не ощущает, Моли, откинувшему голову на плечо состайника, удобно, как в кресле. И как-то всё идеально совпадает. Вот прямо как надо, как будто всегда так было. И будет.       — Вы что ли братья?       — Хуятья.       Ответ, в прочем, не лишенный смысла. Потому что на братьев они похожи меньше всего. Разве что в одинаковый рост вышли — средний в прыжке, к слову.       Ремень старше в Наружности, Моль — в Доме. У Ремня волосы покрашены в чёрный, глаза тёмные, смех истерический и шило в одном месте, а, быть может, и сразу в нескольких. Он шумный и всегда рад подраться (перед этим надравшись), матерится как сапожник, и терпеть не может тихих домашних деточек. Ему бы таких травить, вести себя как придурок веселья ради, лишь бы происходило вокруг что-нибудь, иначе он с ума сойдёт. Иногда он всё ещё чувствует себя новичком, и его это самую малость бесит. На самом деле его всё малость бесит. А больше всего — он сам.       Моль природа раскрасить забыла. Моль — это кем-то щедро выбеленная скульптура (Кролик по сравнению с ним просто живчик) в пижамной футболке, рваных джинсах и шерстяных носках, которую в Псарне, вероятно, случайно забыли, ибо что он там делает и с чего появился, до сих пор никому не понятно. Говорят, что с луны свалился. Моль этого не отрицает. И, тем не менее, относительно домашний мальчик и потенциальный житель Могильника всё ещё жив. Моль ценят — у него есть мозги, а ещё ножик, подаренный заботливым крестным со словами «тяжко тебе тут будет». Альбинос не любит калечить. Он вообще не любит никакого насилия. Он любит, когда вокруг чистота и порядок, любит петь под гитару с Валетом или с Ремнём, любит гулять на закате — до заката не позволяет здоровье, — он счастлив, когда просыпается.       Ремень тоже счастлив, когда Моль просыпается. Осознание этого счастья пришло не сразу, а только после недельной спячки белого, во время которой стая заочно его схоронила. Ремню весело со спящим Молью: можно совать сигареты ему в рот, а иногда в нос или в уши; можно разрисовать ему лицо, нарядить, связать или сложить конечности в убийственной позе. Левая рука и вовсе простор для фантазии, потому что висит для красоты, толку от неё нет, Моль её даже не чувствует. Весело, когда он срубается прямо в столовой, падая мордой в кашу, или когда чистит зубы с пеной у рта, или посреди коридора, сползая по стене и растекаясь по полу, когда бродит в сонном бреду по коридору, пугая неспящих и дежурящих воспитателей. Можно накинуть лунатику простынь на голову, он даже не заметит. Главное, громко не ржать и успеть потом сгрести этот ходячий мешок до того, как он сорвётся с лестницы. Попав в Серый Дом и довольно быстро получив расположение стаи, можно было зацепиться за кого угодно. Ремню до сих пор не понятно, почему этот малахольный. И всё же другие варианты почему-то неприемлемы.       — А? — Ремень дёргает головой и довольно резко въезжает носом Моли в висок. Носу больно, лоб что-то царапает.       — Бэ. Почти в глаз, дурень, все уши себе задымил. Мы тут задохнёмся. — Моль говорит это монотонно и спокойно, так, будто рассказывает о покупке холодильника. Вытаскивает из-за уха кисточку и вставляет её в волосы с другой стороны.       — Я этого и добиваюсь.       — Хорошо. Я говорил тебе, что опять там был. Ну, я, наверное, каждый раз во сне там бываю. Просто вспоминается как-то поздновато.       — Не понимаю. — Тон у Ремня становится резкий. — Не понимаю. Не вижу снов. — Завидует.       — А я только их и вижу… — Альбинос поводит плечами, а голос у него скатывается в хрип. Горло от сигаретного дыма начинает драть, но он не возмущается, хотя мог бы и двинуть Ремню от души. Иногда он умеет, иногда у него получается, но сейчас он слишком удобно сидит. «Когда-нибудь я буду видеть только их», — вслух этого не произносится, но мысли будто звучат на весь подвал, иначе чего вдруг Ремень стискивает альбиноса обеими руками и продолжает курить из-за его плеча?       Моль хотел что-то спросить, но не успел — в подвал кто-то спустился, и они, накрывшись курткой, затихают. Псы знали, что в подвале кто-то живёт с недавнего времени, но ни разу его не видели. Сейчас к этому кому-то пришли. Этим кем-то оказывается Рыжий, выходят из подвала они вместе с ним.       Усевшись на оледеневших ступеньках, Ремень стаскивает с себя ботинки и обувает в них Моль, не ходить же по снегу в носках. Ну, точнее, пытается это сделать, потому что альбинос отпихивает его и обувается сам, копошась пальцами в шнурках. Долго, даже очень, зато сам.       Ремень бегает по снегу босиком: его ноги не чувствуют холода. И всё же этот снег особенный, потому что эта зима — последняя. О том, что будет дальше, думать страшно. Ремню не даёт покоя то, что он начал думать об этом слишком рано, что он вообще думает о том, что может быть после Дома, потому что того, что было до него, уже нет. Он этого даже не помнит, это кто-то забрал, а может, он сам это выбросил. Ремень никогда не говорил о прошлом, но с каждым днём этого почему-то хотелось всё больше. У Ремня перед глазами вдруг неизбежность. И паника.       Моль, спотыкаясь, бодает его в бок. Не раздумывая, Ремень валит состайника в снег и заваливает им, от души и с благодарностью, потому что дурные мысли вместе с ударом в ребра на время испарились. Пришли другие — прозрачно белые и дребезжащие, как серые и блестящие глаза Моли, бегающие из стороны в сторону. Взгляд, который невозможно поймать, в котором очень трудно что-то увидеть, но для Ремня это как посекундные кадры с самого начала его жизни в Доме, почему-то исключая момент прибытия — его вырезали вместе с прошлым. Настоящее только здесь. Ну и вот этот ещё кусок, сливающийся с сугробом, подозрительно замерший и всё медленнее хлопающий глазами.       — Хей, а ну вернись. — Ремень хмурится и бьёт Моль по щеке. Тому всё равно, он приоткрывает рот и прикрывает веки. — Вернись, блять, не оставляй меня тут. Я тебя не потащу. — Ошейник почему-то душит сильнее обычного, но сидит слишком плотно — не оттянуть, чтобы продышаться. А может это от страха. Да. Эти руки со сбитыми костяшками — не руки Ремня, это руки его страха. Именно они и лупят белое лицо до того, что скулы, наконец, приобретают какой-то цвет. Теперь тоже будут сине-красные, в тон векам, если Ремень не успокоится. А у него что-то и не получается.       — Я тебе твоим же ножом уши отрежу, если ты не проснёшься, слышишь меня? — Шипит Пёс сквозь зубы, и они почему-то стучат. Странно, ему же не было холодно. — Я ещё не всё перепробовал. Я ещё не довёл тебя до истерики. Я не видел, как ты плачешь и как ты смеёшься. Мы на крышу ещё не сходили. Прикинь? За столько времени не сходили, потому что кто-то, блять, лестниц боится. Я тебя таким не отпущу отсюда, туда, куда ты… Бля-ать, я даже не знаю, куда ты потом!       — Сюда, вероятно.       Кажется, Ремень как-то очень медленно моргнул. Как это бывает на занятиях, когда они как-то слишком быстро заканчиваются. Точно так же и снег закончился. Снега не было, была трава, правда, такая же снежно-белая. За горизонтом, кажется, лес. А за спиной — белое дерево с белыми листьями. «Прямо как у Моли во снах».       — Хочешь со мной?       Глаза у него не дрожат. Они не похожи на прозрачные стекляшки, они чёрные. И за спиной чертовы пушистые крылья. Он вообще чертов мотылёк. Мозги можно отправить на полку вместе со здравым смыслом. Но, собственно, чем это не выход? Это лучше, чем банально вскрыться за день до выпуска. Интереснее как-то. Да, вот почему именно это спящее существо. Просто с ним не так, как со всеми.       — Слышь, а Моль не заразный случаем? — Лэри задумчиво посмотрел на лежащих в сугробе и спящих друг на друге мальчишек.       — Они точно не братья? — Хмыкнув, Конь легонько пнул зарытую в снегу босую ногу.       — Хуятья… — неизменно, разве что, совсем неразборчиво.       — Один точно живой. Потащили. В Шестой разбудят.       — Больше не говори, что не видел снов.       — Не буду. Тебя же я видел.