В твоей руке...

Я не хочу тебя ненавидеть, но ты упорно заставляешь меня это делать. С детства. Сколько себя помню. Несносный мальчишка... Солнечный сегодня день, но даже так, даже в шинели, даже укутавшись в потрепанный шарф — особого тепла я не чувствую. Холод оружия не покинет мою кожу еще очень долго, а может, не покинет никогда. Да. Во второе я верю больше. Пальцы сжимают пистолет. Я совсем рядом, крадусь, но ты не можешь меня видеть. Оглядываешься постоянно, скользя между сосен... в сторону одной из моих и без того несчастных деревень? Почему так осторожно? Ты не хочешь, чтобы тебя видели? Чтобы я не видел? Но ты не можешь знать, что я здесь, что я, сжимая пистолет в руке, слежу за тобой. Чего же ты боишься, Гилберт? Лето, сорок четвертый год. В лесу дороги вытоптаны тяжелыми сапогами солдат, и трава на них не растет. С трудом пробивается солнце сквозь кроны деревьев прямо к земле. Спасибо теплым лучам за попытку помочь: согреть меня. Бесполезную, увы, попытку. Не отрываю взгляд от тебя, Гил. Рассматриваю одежду, в которую ты одет. Темный костюм, красная повязка на руке... у Людвига такая же. Твой брат сошел с ума, я знаю. Но ты же вполне нормален, да? Да. Я знаю, что ты, Пруссия, в своем уме. Кому, как не мне знать безумство в лицо. Тогда почему? Почему ты не хочешь повлиять на Германию? Не можешь или не хочешь? Нет, я не стану щадить Людвига, даже несмотря на, что он болен. Не умоляй меня потом. Послышались тоненькие голоса. Дети? Я затаил дыхание. В голове проявились небольшие темные образы - загубленные тобой и твоим братом души моих совсем маленьких ребят. За ними стоят их родители, и все, почти все они полностью плачут. Я знаю каждого из них. Я не могу не знать своих людей. Даже мертвых. Я помню имя каждого... всех, до единого. Я помню. Ты направляешься к открытой поляне. Туда, откуда тихо льется тонкий детский смех, немного хриплый, но радостный. Ты ускорил шаг. Если ты хоть пальцем тронешь этих детей - я убью тебя. Понимаю, что последнее предложение срывается с моих губ жарким шепотом, ну и ладно. Главное, что я не закричал и не раскрыл свое присутствие здесь, почти за твоей спиной. Я выглядываю из-за ствола. Перед тобой двое ребятишек. Мальчик, лет семи или восьми, и девочка, чуть младше. Они похожи друг на друга очень. Брат и сестренка? Да, наверное. Так нас с Наташенькой в далеком, и, увы, тоже почти безрадостном детстве напоминают. Глаза голубые, волосы на головах русые. И оба... такие худые... девочка на привидение похожа. В маленьких ручках лукошко, а в лукошке дно закрыто чем-то красным. Малина. Ягоды не так много, но я чувствую, как дети рады этому, пусть и скудному, количеству. Сейчас я даже могу различить сладковатый привкус на языке. Приятно так... хоть что-то приятное в это ужасное время. Радость в маленьких телах быстро сменяется удивлением. Я быстро опомнился и сильнее сжал пистолет двумя руками. Малыши тебя заметили - я чувствую их страх. Ты оглянулся за оба плеча, еще раз проверив, что за тобой никого нет, и двинулся к ним. А мальчишка молодец, не растерялся, хоть сам и худой, как смерть, но загородил собой девчонку. Сразу видно — мужчина. За спину сестру прячет и говорит что-то. Убеждает ее бежать, пока он сам отвлечет приближающегося немца. А девчонка ни в какую. Бросать его не собирается. Упрямая, видать. Точно как моя Беларусь. Хмыкнув, перевожу взгляд на тебя, Гилберт. Я нахожусь в пятнадцати метрах от тебя, наблюдаю чуть сбоку. Вижу, как ты тянешь руку куда-то за пояс. Неторопливо, словно в замедленной съемке. Я сжимаю зубы, готовый в любой момент выскочить из своего укрытия и дать о себе знать выпущенной пулей в твой лоб. Но ты вдруг остановился и поднял голову. — Эй, — хрипло говоришь и улыбаешься. Так... беззлобно? Я свожу брови к переносице. В этот же момент твоя рука поползла из-за пояса, а я готов вскинуть руку с оружием, пока ты еще достаешь свое и... что? Шоколад. В твоей руке большая плитка шоколада. Ты садишься на корточки перед совсем удивленным и не ожидавшим такого мальчиком, который уже успел выпятить грудь колесом, полностью закрыв собой сестру, а та так и не оставила брата, вцепившись чуть ли не всеми конечностями в его руку. Девочка зажмурилась и не открывала глаз. Я, оторопев не меньше, чем мальчик, на секунду опустил пистолет и уставился на тебя и на детей, однако, не позволяя себе убрать оружие полностью, нацелился на твое правое предплечье. В левой ладони ты тянешь детям шоколад, но я знаю, что еще ты можешь выкинуть своей свободной рукой. — Не бойся, — говоришь ты со слабым акцентом и протягиваешь плитку. Мальчишка замер, не зная, что ему делать, а девочка только открыла свои синие-синие глаза и уставилась на протянутую в метре от них руку. Выждав еще немного, девчонка неуверенно шагнула из-за спины брата, и пошла к тебе. — Машка, стой! — окликнул брат и схватил сестру за руку. — Не бойтесь меня, пожалуйста. Я не стану причинять вам вред, — на корявом, но все же русском, произносишь ты. Негромко, но я слышу. Ты снова оглядываешься по сторонам. — Только это большой секрет, — прикладываешь палец губам, побуждая молчать. — Никому не говорите, что его вам дал я. Хорошо? Нас с вами могут наказать. Ты аккуратно подбираешься ближе и вручаешь девчонке огромную плитку, после чего ласково гладишь её по голове. — До... э... свидания, — медленно вспоминая слова, ты встаешь на ноги и быстро скрываешься где-то за деревьями, оставля удивленных детей и меня смотреть тебе вслед. Голос уставший, пропитанный чем-то горьким. Пистолет я опустил, наблюдая, как скрывается меж деревьев твоя тень, и слыша, как шуршит обертка шоколада. Сладость на языке... а я не знаю, что мне думать. Гилберт. Я всем своим сердцем не хочу этого... не хочу ненавидеть тебя... и любить... ...но ты упорно заставляешь меня это делать. Несносный мальчишка...