Чикаго

Он еще не знает, чем она отличается от прочих, лениво разглядывая силуэт щуплой блондинки, мелькающей среди черных блестящих спинок пиджаков, окруживших ее. Она словно бабочка, неустанно порхающая с места на место, вызывающая рябь в глазах своим мерцающим, отороченным крупным бисером нарядом, будто дрожащими, почти прозрачными шелковыми крыльями. Роскошные локоны забраны высоко, но строгость прически не портит образ юной девицы, не утяжеляет и не ломает ее привлекательности, оставляя лишь горькое послевкусие на языке от запаха лака, зафиксировавшего прядь к пряди и долетевшего до него над головами собравшихся. Она улыбается, щебечет и мчится дальше, окружая пришедших сюда своим радушием гостеприимной хозяйки. Подхватывает бокал и наконец останавливается напротив столика из пирамиды наполненных искрящимся шампанским фужеров, даёт себе передышку, замирает и оглядывается через плечо, чувствуя и ловя заинтересованный взгляд Ника. Под ним сильнее распрямляет плечи и уголки ее губ дрожат, сжимает их после в тонкую нить и выдерживает его внимание, ни на секунду не уступая ему в этой борьбе глаз. — Видишь девушку вон там? — Стефан рядом переминается с ноги на ногу и быстро показывает глазами на блондинку. — Ты имеешь в виду эту самоуверенную маленькую штучку? — лениво тянет Клаус, продолжая рассматривать ее, теряя на мгновение из виду и вновь находя светлую женскую тень, скользнувшую между мужчин. — Эта «самоуверенная маленькая штучка» — лидер мафии Чикаго, Клаус. Тебе стоит быть с ней повежливее и завоевать ее благосклонность, — усмехается друг, но тут же возвращает себе прежний сосредоточенный вид, продолжая его заочное знакомство с остальными «членами» семьи: — Лорензо — ее подручный, я представлю тебя ему, как только подвернется удобный случай. Они выходят из-под навеса в центр стриженной лужайки, сейчас заполненной членами семьи, здороваются, с кем-то расцеловываясь и легко похлопывая особо близких по плечам, с другими — напротив, чрезмерно серьезно, сжимая ладони в рукопожатии с благоговейным страхом, засевшим прочно в груди, впрочем, который Клаус гонит оттуда как можно скорее. Возвращает прежнюю ленцу в движениях и идет дальше, вслушиваясь в слова Стефана, едва ли долетающих до него — так тихо тот их произносит. — Она была женой Бешеного Уилла Форбса, неизвестно, как она заставила капо проголосовать за нее… — Стефан опасливо заминается, будучи одним из тех, кто участвовал в голосовании, но тем не менее продолжает: — Говорят, она сама прикончила его… — Она не дурна… — Надеюсь, ты не осмелишься сказать ей это в лицо, — строго обрывает его на полуслове сын Джузеппе. — Как Мари? — тут же решает переменить тему разговора, и Ник не может судить его за это, хотя подробности жизни столь юной вдовы его по-настоящему захватывают. — Со дня на день ждем пополнения, — он легко улыбается, почти беззаботно, принимая поздравления Сальваторе, и встречается вновь взглядом с девушкой. Слишком юная, слишком красивая, слишком беззащитная, и от этого слишком свербит в груди, потому как всему этому верить нельзя. Семейные посиделки продолжаются, и со стороны может показаться, что это действительно долгожданная встреча родственников, давно уже не видевших друг друга, соскучившихся и сейчас внезапно собравшихся, чтобы справиться о состоянии здоровья родни, узнать последние новости, выразить свою скорбь или свою радость, оказать поддержку и сказать доброе слово, а после изъявить желание скорой новой встречи. Но чуть позже, хотя уже и достаточно скоро, когда этот день перетечет плавно в более официальный ужин, где-то за плотно закрытыми дверьми, вдали от прочих женских глаз, среди табачного дыма и полумрака кабинета, будет происходить совсем другой разговор, будут решаться совершенно другие дела, незаконные, но со своей моралью, которую посторонние попросту не смогут понять. И именно этим вечером будет принято решение о его присоединении к семье. Всё происходит так, как он и предполагал: веселый гомон, танцы, роскошные жены в роскошных платьях и сопровождении своих мужей, громкие голоса и все то же шампанское, сигары и некоторые мужчины, отделившиеся от общей массы и застывшие вдали, что-то рьяно обсуждающие, но тут же усмиряющие свой пыл под строгим взором её посыльных: время ещё не пришло. И несмотря на то, что она тоже должна была утонуть в своих домашних обязанностях, в меховых накидках и скромном кокетстве, сейчас она является центром внимания этого вечера и, отвергнув все правила, посмела руководить сильнейшими их мира, взяв всю власть своего покойного супруга в свои руки и утроив её. Она единственная здесь, за кем не следит ни муж, ни брат, ни отец; она — единственная, кого удостаивают здесь по-настоящему завистливыми взглядами, кого провожают со вздохами страха и лживой преданности, от которой, впрочем, каждый здесь боится на самом деле отречься. Верность, рожденная страхом, есть наиболее важнейшее основание ее власти. И вот его спокойствие подходит к концу, слишком быстро, чтобы Клаус смог опомниться, оно меркнет в тот момент, когда он оказывается около широких тяжёлых дверей, ведущих в просторный мрачный кабинет, в котором он прежде ещё ни разу не был. Кэролайн выделяется ярким красным пятном на фоне скупого чёрного и дорогого серого, выделяется женской грацией и обманчивой покорностью львицы, выделяется мягкостью и открытостью черт лица в сравнении с хмурыми и серьёзными мужскими, выделяется искусственной улыбкой и черствым взглядом, прошедшимся по нему от головы до ног и обратно. И в тот миг, когда их взгляды сталкиваются, Ник понимает, что от утренней светлой девочки мало что осталось и сейчас перед ним оказалась женщина, со внутренней силой которой мало что может сравниться. И всё же она поднимается со своего места, возвышается над широким столом и кладет на его поверхность ладони, ожидая, когда соберутся все приглашенные, и приветствуя уже подошедших. Их не так и много: восемь человек, не считая самого Клауса, Лорензо и скрытого в тени широкого кресла её консильери — Энтони. — Кэролайн, Никлаус Майклсон — сын Майкла… — начинает Сальваторе, когда за вошедшим Энзо закрывается дверь. — Насколько мне известно, у Майклсона не было детей, — она улыбается, хищно, с ухмылкой превосходства, шествуя глазами по его покрасневшему лицу. — А Эстер была… Она замолкает не от страха, а лишь из желания оставить этот вопрос без ответа, который хоть и не озвучен, все же всем становится понятен. Энтони, поднявшийся вслед за ней и сейчас приблизившийся к ней, напрягается и склоняется к ее уху, шепнув ей не предупреждение, но какую-то рекомендацию, прежде чем она могла бы перемолоть в муку Ника здесь и сейчас. — Я бы советовал тебе придержать за зубами свой острый язычок, дорогуша, или применить его в другой области, — Клаус выплевывает ей эти слова в лицо, одновременно чувствуя, как что-то противное и липкое шевельнулось и в его груди, когда его оскорбления достигают своего адресата и заставляют девушку остановить шепот лишь поднятой вверх рукой, затем выйти из-за стола, а остальных — тихо вздохнуть. — Клаус помог нам наладить поставки в южном округе… — пытается сгладить назревающий конфликт Сальваторе, но замолкает, когда Энзо становится за его спиной. Тем временем Кэролайн приближается к Майклсону слишком плавно, изящно качая бедрами, скользя по паркетной доске и оголяя стройные длинные ноги в высоких разрезах длинного платья. Молочная кожа мелькает в красном атласе, и Клаус сглатывает ком, вставший у него в горле. Трансформация, произошедшие перемены в ней поражают его и усмиряют лучше приставленного к виску дула пистолета. — Итак, господа, кто же может поручиться за мистера Майклсона? — она окидывает внимательным взглядом напряженные лица и коротко кивает, когда среди них находится доброволец. Подходит к нему вплотную, нагло разглядывая, ощупывая и сканируя его глазами, не оставляя его в покое и не давая ему спрятаться, закрыться, щурится и произносит прямо в губы, пока остальные продолжают обсуждать что-то:  — Слышал, что случилось с моим мужем? — выгибает бровь и подаётся ещё ближе, откровенно угрожая и предупреждая его: — Это был последний раз, когда он посмел говорить со мной в таком пренебрежительным тоне… Отворачивается от него, разом лишая сладкого воздуха, переполненного ароматом ее духов, шлейфом потянувшегося к своей хозяйке, но прежде окутавшего и уплотнившегося вокруг него, вытравившего из памяти образ беременной жены, одурманившего разум и мутной поволокой желания застывшего в его глазах, не исчезающего, пока она не возвращается на своё законное место. — Хорошо, тогда необходимо его обеспечить соответствующим «заданием»…