worthless

«Пожалуйста, закрывайте за собой двери,» — наклеено жирным шрифтом на прозрачных дверях пугающе огромного института, и Минхёк в который раз ощущает, что ни капли не жаждет даже открывать эти чертовы двери. Но за спиной слишком сильный ливень, и родители, уже отдавшие приличную сумму, чтобы перевести идиота-сына из одного вуза в другой прямо в середине учебного года (и максимально закрыть глаза ректору и прочим на полностью заваленную сессию). Проблема лишь только в том, что Минхёк по-особенному прекрасно рисует. Его работы разлетаются по всему интернету тысячами ретвитов, а от желающих получить что-то, нарисованное именно для них, спасают разве что настройки приватности. И, черт, это ведь действительно уже заявка на большое будущее, откуда так и светит популярностью и по-настоящему любимым делом. Родители совсем неоригинально мнут чужие заявки собственными руками, когда отправляют сына в сеульский экономический. И ко второму курсу, если честно, начинаешь замечать приближающееся смирение, все учащающиеся отчаяние и нежелание пытаться что-то исправить. А к третьему курсу, если честно, начинаешь замечать уже приблизившуюся максимально-опасно близко усталость с мыслями лишь о скорейшем окончании всего этого. Только вот преподаватели все так же еще немного не оценивают прекрасные портреты вместо бесконечных графиков и вызубренной темы валют или инфляции. — Ли Минхёк? — выговаривает какая-то женщина, вырывая из бесконечного потока собственных мыслей, и это действительно сложно, понять, охранник она, консьержка или секретарь. — Тебе в 417 аудиторию, это четвертый этаж, дальше сам найдешь. О тебе всех предупредили, так что не волнуйся. За расписанием подойдешь после пар. Минхёк вовсе не числится нигде как самоуверенная скотина или чертов экстраверт, но, правда, волнение — последнее, что он может ощущать в данный момент. Где-то ровно посередине между желанием почитать стихи и половить бабочек, но, все-таки, ближе к бабочкам. Когда смирение наконец-то расстреливает весь внутренний бунт, парень начинает строить действительно важные планы в сложившейся ситуации. Пункт первый: найти кого-то, кто сможет максимально объемно и точно объяснить ему, что тут, как и кого. Дальше, собственно, придется импровизировать из полученной информации: сидеть в дураках и изгоях не хочется никому. Последний пролет перед четвертым этажом дается с особенным трудом, отчего к кабинету Минхёк подползает уже с заметной одышкой и, даже не обращая внимания на будущих сокурсников, падает на первую попавшуюся парту. Тишина — плохой знак. Когда причиной этой самой тишины становишься ты, то просто плохой знак превращается в пугающе херовый. — Эй, — окликивают точно его откуда-то сзади, и Минхёк поворачивается сразу же, замечая вполне подходящего на роль ознакомителя и социализатора в отдельной группе общества парня, — ничего личного, но советую тебе пересесть. Хотя бы ко мне. Предложение не звучит как-то странно или подозрительно, поэтому вещи оказываются сразу переброшены на две парты назад, а сам Минхёк уже устраивается рядом с новым знакомым. — Ты же новенький? Логично, другой причины, чтобы сесть туда быть не может, — тот смеется и выглядит полностью располагающе, — меня зовут Чангюн, кстати. — Минхёк. — Вау, — выговаривает Чангюн и, заметив странный взгляд, поясняет, — просто ты уже третий Минхёк на потоке, так что советую хотя бы перекраситься в какой-нибудь красный или белый. Не то, чтобы вас будут путать, но выделяться как-то надо. Тот только натянуто улыбается на совет сменить имидж, мысленно возвращаясь к скорби и бунту, жалея, что вообще сюда пришел. — Ладно, — выговаривает Хёк, только сейчас решаясь разглядеть собеседника: черная футболка и рваные джинсы. — Но что с той партой? Да и, вообще, что тут? Парень на мгновение как-то мрачнеет, но тут же возвращается в прежнее состояние, и Минхёку уже начинает уверенно казаться, что все это определенно недобрый знак. — А так не ясно? — Кто-то умер за этой партой? — предположение так себе, но, согласитесь, слишком странная реакция для какой-то деревяшки и двух стульев. — Эй, мы не в криминальном фильме, — Чангюн кивает на то самое место, — все улики на лицо, давай. И это первый раз, когда он действительно обращает внимание на ту парту, где сидел еще пару минут назад. «шлюха», «шлюха», «блядь», «сука» — написанное почти на каждом сантиметре вводит в какой-то легкий ужас, воскрешая в памяти старые и не очень фильмы о травле и насилии в четырех стенах, но все-таки и говорит о чем-то. И как он этого не заметил, когда садился туда? — Ну, там сидит изгой? — предполагает Минхёк. — И это тоже. — Неужели правда шлюха? — Ага, — небольшая пауза не сулит ничего хорошего, — живет здесь в общаге, в пятьсот первой, если хочешь, можешь заглянуть, зовут Ю Кихён, чтобы не перепутать, — Чангюн откровенно издевается, дергая бровями и не скрывая улыбки, но почему-то ощущение, что ему все это не совсем приятно, никак не уходит. Минхёк понимает, что имя у публичной шлюхи всего универа совсем не женское, отчего неприятное ощущение усиливается: однокурсник-экскурсант рассказывает об этом слишком странно, а все вокруг просто держатся дальше от злосчастной парты, но ничего особенно и не делают. Напоминает начало какого-то супер-длинного сериала, в котором главного героя ждет просто нереальное количество проблем. На кого выпадет роль главного героя не кажется особой тайной. — Ясно, — выговаривает он, наконец, отводя взгляд от всеизвестной парты. — А что насчет людей? Ну, с кем стоит общаться, с кем — нет? Чангюн расцветает тут же, а его улыбка приобретает пугающе заговорщицкий оттенок, отчего он еще больше начинает напоминать какого-то плохого подростка, рисующего граффити на государственных зданиях и разбивающего школьные окна. — О, об этом не беспокойся, я познакомлю тебя со всеми. Минхёк ловит себя на мысли, что хочет нарисовать этого парня именно таким. Когда он влюбленно говорит о своих и не только друзьях, забывая о всяких партах и прочих идиотских интрижках. Но даже тогда с его глаз не пропадают блики какого-то тусклого разочарования, почти обиды. Уже к середине дня все желания меняются к чертовой матери. Минхёк успевает познакомиться с Шин Хосоком, которым восхищается большая часть всего универа, и его компанией. По отдельности и все вместе, они не внушают ничего, кроме подозрения и инстинктивного отвращения. От этого желание разобраться во всей ситуации не уменьшается, но появляется отвратительный страх проебаться самому. Когда в ящике для вещей появляется записка, все становится еще более странным и непонятным. Сейчас, на обеде, Минхёк пытается собрать все произошедшие «до» воедино, не до конца веря, что весь этот бедлам, так похожий на сценарий к какой-то дешевой мыльной опере, происходит именно в его жизни. Начиная с Чангюна, который кратко пробежался по истории некоего шлюхи и долго восхвалял компанию Шин Хосока, продолжая самим Хосоком, который в процессе нелитературного описания, как этот шлюха успел дать всему потоку, не забыл унизить парочку неизвестных и очень громко ржать над не очень остроумными шутками, и заканчивая анонимной запиской, которая описывала все совершенно иначе, будто предупреждая. Окей, краткое содержание той самой записки выстраивало примерно такой сюжет: якобы шлюха был больше якобы, чем шлюхой, а вся проблема в том самом Шин Хосоке, который, не добившись своего, просто изнасиловал парня, к тому же выставив публичной блядью. Если бы Минхёк был писателем, а не художником, то уже давно бы строчил чертову первую главу книги про весь этот пиздец. В конце анонимного приветствия на мятом клочке бумаги было обнадеживающее: «можешь продолжать в том же духе, но нет гарантии, как вскоре будут смотреть на твою парту». И это уже действительно пугало. От неприятных мыслей парня оторвали гул и улюлюканье, поднявшиеся в столовой. Осознание, что произошло или происходит, пришло как только он наткнулся взглядом на невысокого парня с волосами, выкрашенными в рыжий. Они не встречались до этого, но Минхёк почему-то был уверен, что это и есть тот самый Ю Кихён. Мурашки табуном пробежали по спине и рукам, заставляя зачем-то задержать дыхание, когда звук: улюлюканье, свист и оскорбления, и картинка совместились во что-то цельное. Минхёк ловит взгляд Кихёна и хочет покончить с собой. Несмотря на все свои художнические начала, он не в силах определить, дать название, цвет и настроение этим глазам. И он точно не в силах изобразить все это на бумаге. Как и не в силах не изобразить. Смешение униженности и гордости, чистоты и полной втоптанности в грязь. Если подобное и возможно, то только лишь в одном человеке: том, что смотрит сейчас ровно Минхёку в глаза. А в следующий момент в столовой появляется Хосок, под аккомпанемент усилившихся криков и откуда-то аплодисментов. Ему хватает пары секунд, чтобы оказаться около Кихёна, одним движением выхватив поднос из его рук. Тот глядит в пол, совсем не в силах поднять взгляд на того, кто перед ним, и невозможно сутулит спину, опуская плечи. Он будто готов к тому, что все содержимое подноса сейчас же выльется на него, ужасно пачкая волосы, одежду и точно задевая что-то внутри. Хосок отходит брезгливо, но шум вокруг не стихает, создавая ощущение, что ты где-то на войне, когда вокруг: кровь, крики и суматоха. Минхёку нравится такое сравнение, только на этой войне никогда нет никаких врачей: Кихён сидит на мокром кафеле все так же, даже не шевелится, и никто не считает важным помочь ему. Все считают важным Хосока. Ведь войны не терпят слабых и раненых, войнам нужны рисованные герои. Минхёк подходит за ключами от комнаты только к вечеру, никак не в силах переварить и осознать все происходящее вокруг и понять свое к этому отношение. Женщина ругается на забывчивую молодежь, но дает ключ от пятьсот тридцатой, что кажется смутно знакомым. То, что его комната находится напротив кихёновой, парень понимает только в самом коридоре: дверь последнего исцарапана и исписана так же, как и парта. Желание постучаться кажется слишком высоким для постороннего человека. Сон оказывается окончательно и совсем немного ожидаемо упущен, но Минхёк это понимает лишь в момент, когда пугающе-внезапно звонит будильник, а в руках откуда-то скетч-альбом. Где ровно двадцать три портрета Ю Кихёна, который, вероятно, только собирается просыпаться в комнате напротив. Вопрос о бездне, куда только падается или уже весьма (не)удачно упалось, остается без ответа. Но в голове зачем-то рисуется совершенно безумная идея, избавиться от которой теперь кажется никак не возможным. Минхёк вырывает последний листок из альбома одним движением, одевается быстрее, чем когда-либо в своей жизни, и пишет короткое «ты ненавидишь?», чтобы через минуту протолкнуть несчастную записку в щель под изуродованной дверью. И если он скажет, что не надеется на ответ, то это будет самой наглой ложью. Из-за глупой спешки, так сбившей сердце с нужного ритма, синяки под глазами так и остаются синяками, отчего на грубую, уже грубую, шутку Чангюна про жаркую ночь с соседом приходится лишь мрачно отмалчиваться. Впрочем, тот и сам не рад, что ему приходится выговаривать все это вслух. — Как первый день? — Ужасно. — Зато честно, — Чангюн пожимает плечами, с незаметной никому улыбкой добавляя, — и справедливо. Минхёк даже не успевает улыбнуться или сказать что-то в ответ, оценив эту короткую искренность, когда вся аудитория, включая каждого ученика и горшок с полумертвым фикусом, замирает, поголовно оборачиваясь на вошедшего в помещение парня. Кихён скромно поднимает взгляд вверх лишь на секунду, тут же начиная горбиться и прятаться за челкой. Судя по всему, он достаточно редко появляется на парах. Судя по студентам — достаточно никогда. Тишина тут же сменяется перешептываниями и одинокими выкриками. — У Хосока нет первой пары сегодня, он в общаге, — зачем-то говорит Чангюн каким-то тихим, будто не своим, голосом, — спит наверное. Осознание всего смысла сказанного немного пугает, потому что внутри сразу становится в разы спокойней, словно кто-то резко вернул тебя из зоны угнетения обратно в зону комфорта. Порой Минхёк жалеет, что когда-то давно начал увлекаться красками и карандашами, а не психологией людей. Пожалуй, тогда бы его жизнь была куда проще. Дальше все идет вполне гладко, но преподаватель долго ругается, заметив, что Кихён «наконец-то облагородил сие помещение своим присутствием». Подобные слова заставляют аудиторию зло смеяться, а самого студента краснеть, но самое неприятное лишь дальше, потому что в итоге парня зачем-то вызывают к доске. Ситуация начинает напоминать произошедшее в столовой, потому что перешёптывания вновь переходят в какой-то смешанный гул, а лектор даже не считает нужным попросить тишины. Никто не слышит, что именно просят написать Кихёна, но он стоит у доски действительно долго, молча перекладывая мел из пальцев в пальцы. А потом происходит что-то очень странное, потому что он резко и четко вычерчивает крупное «нет», отчего шум только увеличивается, становится гуще. Мел падает на стол с аккуратной точностью, а сам Кихён быстро выходит, почти выбегает куда-то в коридор и дальше. Все это действие вызывает лишь смех: как у студентов, так и у самого преподавателя. Смеется даже Чангюн, и со стороны все это выглядит действительно жутко. Минхёк не знает, как именно он должен сейчас двигаться и какие эмоции выражать, потому что в горле непривычный и ненужный совсем ком, а очевидность того, что это — четкий ответ на его спонтанный вопрос, пробуждает страха ровно столько, сколько и эйфории. Остается лишь надеяться, что все это не так ясно отражается в эмоциях на его лице. — Ты какой-то подозрительный, знаешь, — они сидят уже на перерыве в столовой, и Чангюн не стесняется говорить с набитым ртом и в лоб. «Кто бы говорил», — серьезно, первое, что приходит в голову Минхёку, но факт того, что именно он сам никак не может выбросить из головы всеобщего изгоя, немного останавливает от громких слов. — И почему? — Ну, по крайней мере, стоило тебе прийти, и Кихён внезапно решает, что ему позволено выходить куда-то за пределы своей убогой комнатки, — парень неприятно скалится и говорит слишком резко, смотря даже не на собеседника: куда-то в сторону, отчего приходится обернуться, чтобы проследить за чужим взглядом. И все становится на свои места, потому что Хосок стоит совсем недалеко и явно собирается подойти к ним. — Тебе просто кажется, — Минхёк пожимает плечами, медленно вставая со стола. — Ты уже? Чангюн кидает непонимающий взгляд на чужой поднос, все еще полный еды, отчего приходится только морщиться, молча выказывая свое нежелание доедать и оставаться здесь. Минхёк уходит точно тогда, когда Хосок садится на его место, тут же начиная какой-то разговор. Он старается не оборачиваться, боясь заметить во взгляде однокурсника что-то слишком знакомое. Желание идти на пары исчезает окончательно и настолько, что идея просидеть весь день в собственной комнате кажется не в пример приятнее. Двери закрываются плотно, а наушники быстро попадаются под руки, и идея, чем занять себя, приходит сама собой. Всегда, сколько себя помнил, парень успокаивал нервы и срывал стресс именно рисованием, стараясь вынести все эмоции на бумагу. Сейчас перед ним оставалось всего шестьдесят шесть из ста чистых листов, и одна мысль, подчеркнутая неопределённым множеством эмоций. Минхёк просиживает за этим пять полных часов, убивает несколько черных ручек и ломает любимый карандаш. Выходит красиво, может даже слишком, но ощущение неидеальности слишком преследует, отчего подпись «в реальности все гораздо прекраснее» появляется как-то сама по себе. Желание написать еще много-много слов, которые вряд ли напишет кто-то другой, приходится душить заживо, чтобы все не превратилось в слишком приторный комок издевки: придет время и, наверное, эти слова все-таки и без этого будут произнесены вслух. Когда последний штрих точно сделан, на часах только полдевятого, и впереди остается, пожалуй, самое страшное. Вряд ли Кихён сможет увидеть все это, не получив злосчастный альбом в руки. Проблемы начинались как раз тут, потому что отдать незнакомому совсем человеку в руки сто страниц, изрисованных им же, со словами: «я тебя не знаю, как и всей ситуации, но мне показалось, что будет круто нарисовать тебя гребаные девяносто девять раз, держи» как-то не круто. Остатки последнего листа приходится вырвать, потому что именно на нем был написан тот самый идиотский вопрос. Идея аккуратно передать альбом через щель под дверью появляется спонтанно, стоит Минхёку просто выйти из комнаты. Это куда мудрее, чем оставлять подарок под дверью на всеобщее обозрение, да и предыдущую записку он «отправил» точно так же. Только никто: ни сам студент, ни, тем более, скетч-бук не ожидает, что изрисованная дверь откроется, стоит к ней подойти. Кто из парней пугается больше — вопрос отличный, только вряд ли на него можно найти ответ, потому что Кихён действует затравленно, как уже привык, и отступает несколько шагов назад, к себе в комнату, склоняя голову к полу, то ли пытаясь спрятаться, то ли показывая, что он, или тот, каким нарисовал его Хосок, уж точно не имеет права смотреть ровно и в глаза окружающим. Вместо этого он пилит взглядом изношенные кеды, неловко переступая с места на место. И это кажется настолько неправильным, что хочется насильно схватить парня за подбородок, подняв лицо, и выкрикнуть: «какого черта ты творишь?». Но Минхёк этого не делает. У него правда трясутся руки, непонятно от чего: волнения или ненависти ко всей ситуации, но он уверено протягивает альбом, который просто не смеют не принять. По сценарию он должен развернуться сейчас же и уйти, но оставить себя без картины, как Кихён будет листать этот чертов скетч-бук, разглядывая свои отражения, кажется слишком жестоким. Поэтому он аккуратно толкает парня, который отступает еще дальше в комнату, и заходит за ним следом, плотно закрывая дверь. И самое ужасное, что происходит в этот момент — Кихён, который думает, что его будут бить. Это дико, но на парне домашний растянутый свитер, который немного велик, а ниже ключиц открывается ярко-оранжевое пятно с небольшим кровоподтеком. Минхек знает, как выглядят синяки, его взгляд все-таки ловят и стыдливо отдёргивают воротник, прикрывая оголившуюся кожу. Книги, фильмы, песни, рассказы, шоу — все, что угодно, про подобные истории всегда задевают за что-то живое, заставляя угнетенно сглатывать и нервно, в каком-то неверии, кусать губы. Сейчас, в режиме онлайн, в чертовой реальности, на расстоянии каких-то идиотских сорока сантиметров от себя, это вызывает только живую смесь гнева и непонимания. Зачем? Возможно, Минхёк бы задал этот вопрос Хосоку прямо сейчас, но страх, что чужое лицо будет разбито в кровь прежде, чем сам парень успеет выговорить хоть звук, слишком велик. И ровно на столько же обоснован. Кихён все так же стоит на своем месте, явно не знающий, что от него хотят и куда себя девать. — Посмотри, — предлагают ему, и голос выходит отчего-то хриплый, заставляя откашливаться. Это странно: солнце за окном уже село, а свет в комнате приглушенный, но волосы парня такие же рыжие и будто теплые. — Что это? — Кихён вовсе не дурак, он знает, что это альбом и что в нем рисунки, но стоит ему сесть на собственную кровать, открывая первую страницу, чувство страха и явного подвоха накрывает с головой, и кончики пальцев немного немеют. Он не верит, что ему могут рисовать что-то, кроме тех шедевров с двери или парты. Минхёк только жмет плечами, как помешанный разглядывая яркие пряди чужих волос. Ну нет, Ю, конечно, сильный, он держится на людях достойно, не позволяя распускать слезы и ломаться на виду у пугающих зрителей. Вряд ли так смогли бы все. Но почему рыжий? Или волосы были покрашены еще до всего произошедшего? А если нет, то, все-таки, зачем? Рыжий, почти красный, зажигающий заметные ореолы на солнечном свете, делающий тебя целью и чертовой красной точкой на карте сразу же и мгновенно. К последним страницам у Кихёна мелкая дрожь пробивает пальцы, отчего в памяти вспыхивает та строчка, немного принижающая все девяноста девять листов, что были до. — Это шутка? — он поднимает взгляд, и Минхёку хочется сесть, потому что глаза слишком блестят, контрастируя с волосами, и это точно какая-то магия (или едва сдерживаемые слезы, — приходится подсказывать себе). — Нет. Ему не верят. Может и наоборот, но думать об этом сейчас невозможно: слишком много отвлекающих факторов. Кихён не говорит ничего, все еще мнет в руках альбом, но явно нагловатый гость сам садится на стул, что отодвигает от небольшого стола и ставит ровно напротив. — Почему рыжий? На лице парня — шок. Затравленности и пугающей кротости уже намного меньше, и это радует, даже если во всем и виновата ситуация: не всегда к тебе врываются с каким-то альбомом и спрашивают именно про волосы. Минхёк лишь надеется, что его не приняли за сумасшедшего. — Ну, — Кихён прочищает горло и все-таки отвечает, что уже небольшая победа, — я не знаю. Наверное, мне казалось, что с ними будет как-то теплее и легче, что ли. — И как? — Как оказалось дело не в волосах, а в физике, — непроизнесенное «и в людях» так и замирает в воздухе, но парень улыбается, отчего все вокруг будто трещит, покрываясь невидимыми трещинами. Минхёк не помнит, когда ощущал подобное в последний раз и ощущал ли вообще. И понимает, что забыл представиться. От глупости собственного провала невозможно сдержать смех. Но все меняется, когда ему улыбаются в ответ. Не боятся и не прячутся, кутаясь в свитер. Еще не доверяют, но все-таки растягивают губы в приветливой улыбке. — Ли Минхёк, — наконец-таки выдыхает брюнет, протягивая руку, — но тебе, думаю, хватит и моего имени. — Ю Кихён, — голос парня надламывается: он прекрасно понимает, что его имя знает каждый, кто хотя бы пробегал мимо универа, но он все равно представляется, стараясь держаться хоть как-то в чужих глазах. У Кихёна очень мягкая ладонь, ее не хочется отпускать совсем, только продолжать держать, переплетая пальцы. И эти мысли оказываются внезапны настолько, что парень вздрагивает, когда ладонь поспешно отдергивают и вырывают из его рук. — Будем считать, что мы подружились, — Минхёк ощущает себя восьмиклассницей, потому что сердце бьется у горла из-за каких-то пустяков, и это все так по-дурацки. Он выжимает всю оставшуюся приветливость и радость, прежде чем чуть ли не выкатиться за дверь. Найдя свою комнату, Минхёк все еще никак не может отделаться от странного сгустка чувств, которые совсем невозможно понять, и долго валяется в кровати, стараясь успокоиться и разобраться. Выходит не очень, а все, что в голове и где-то под кожей, хочется выбросить на бумагу некрасивой кляксой. Ю Кихён листает подаренный альбом всю ночь, продолжая аккуратно водить пальцами по тонким линиям. Пары на следующее утро проносятся едва ли ни одним моментом, их получается отлично коротать за телефоном, изредка поднимая взгляд, в надежде найти знакомую рыжую макушку. Чангюн сегодня подозрительно молчалив, что кажется слишком странным, но Минхёк все еще где-то глубоко в собственных мыслях, чтобы обращать на это должное внимание. Стоит последнему из преподавателей сказать долгожданное «можете идти», как парень буквально срывается с места, так до конца и не понимая, зачем, в принципе, и куда так торопится. Когда под пальцами оказывается ручка совсем не своей двери, все становится только запутанней. — Ли Минхёк, — констатирует Кихён, прикрывая ноутбук и вставая с кровати. На нем домашние шорты и футболка не в размер. И тут все мысли как-то кончаются. Нет никаких идей, что сказать и как оправдать свое появление. — Это ведь была твоя записка тогда? Ну, про ненависть, — Минхёк только вздыхает, успокаиваясь, понимая, что все сделали за него, аккуратно присаживаясь на край кровати. — Прости, наверное это было нагло? — Да нет, — Кихён щурится, потому что солнце бьет прямо в глаза, и невольно улыбается, создавая совершенно иной образ, чем за пределами этой комнаты, — просто я сначала подумал, что это Хосок кого-то попросил. Это не фильм и не книга, и парень совсем не замирает на неприятном имени, его голос не дрожит и не ломается. Он говорит все будничным, даже слишком, тоном, будто это «сегодня солнечно» или «на завтрак омлет». Брюнет только нелепо дергает плечами, боясь задавать лишние вопросы. — Ты, кстати, странный. Знаешь, ты вроде как первый, кто не спросил меня обо всем, — он, наконец, сдает себя, делая паузу и на мгновение плотно сжимая губы в бледную полосу, — ну, этом. — А должен? — Слухи же, кто захочет общаться с кем-то вроде меня. Разговор перестает быть каким-то ярким, а улыбка пропадает с губ Кихёна. И Минхёк не хочет снова смотреть в его глаза. — Я, — и он отвечает честно, — я не хочу общаться с кем-то вроде Хосока, не с тобой. — А что насчет тебя? — Ю оборачивается, сам заглядывая в чужие глаза. Нет, это все-таки магия. — Ты ненавидишь? Минхёк, по правде, ненавидит только все эти разговоры, которые слишком серьезные и совсем немного по душам. Он всегда теряется с ответом, не зная, что и когда отвечать. И тем более у него не выходит высказать все, что он хочет, вслух. — Да, наверное. Я не знаю наверняка, — неловкий смешок, — но я точно хочу набить ему морду. — И изнасиловать? — Кихён почему-то не сдерживает улыбки, природу которой и сам не может понять. — Ты издеваешься? Ни за что, — брюнет кривится и отвечает, почти выкрикивает, слишком быстро, отчего тишина в комнате не продерживается и полминуты: оба начинают смеяться. — Ты тут всего три дня. — И что? — Минхёк улыбается, точно надеясь увидеть улыбку в ответ. — Ты говоришь слишком странные вещи, что мне кажется, это просто неудачные попытки развить диалог. — Нет, я хотел сказать, что ты тут только три дня, а уже сидишь и смеешься в комнате главного изгоя универа, не слишком смело? Чтобы влюбиться, хватает четырнадцати секунд, которые успели пройти уже тысячи раз за эти три дня, — считает парень, но на деле только бубнит что-то вряд ли членораздельное. И, черт, они продолжают шутить, и все доходит до того, что к семи часам Минхёк уже показал Кихёну все клипы любимых женских групп, смешно подпевая, чем веселил их обоих, и успел пересказать два сезона любимого сериала. Мысль «вот черт, я забыл подготовить к завтрашнему дню какой-то идиотский доклад» проникает в голову брюнета, когда уже начинает темнеть, отчего времени на общение внезапно не остается. И он притягивает Кихёна, чтобы мягко обнять на прощание, как бы он сделал с любым своим другом, убеждает сам себя парень. Только тот внезапно вздрагивает, вырываясь и больно задевая локтями. Минхёк не понимает ни черта, но в голове мелькает вчерашний вечер, когда Ю быстро вырвал свою ладонь из обычного рукопожатия. Ну конечно. — Прости, — рыжие пряди смешно сбиваются, когда парень дергает головой, — я, правда, не против и тоже хочу, но — Все в порядке, — брюнет только улыбается, изо всех сил стараясь потушить весь гнев внутри, и вместо всяких прикосновений просто еще больше растрёпывает рыжие волосы, нагло запуская туда ладонь. Осознание, что без Кихёна в собственной уже комнате непривычно одиноко и просто непривычно, приходит совсем не вовремя, и злосчастный доклад выходит закончить только к поздней ночи. Впрочем, профессора все устраивает даже без лишних вопросов, и это точно чистая удача. Только хорошего настроения хватает лишь на первые несколько пар. Столовая — самое адовое место среди всех квадратных метров и этажей универа. Минхёк думает об этом, когда Кихён зачем-то заходит в помещение, что сразу же замечает Хосок и, собственно, все. Он подходит так же быстро, как и в предыдущий раз, с силой толкая рыжего парня в грудь, заставляя оступиться. Тот пытается смотреть ровно, но не в глаза, и его быстро хватают за волосы, резко опуская чужую голову и выдирая прядь волос. Толпа воспринимает такое шоу на ура. А потом Хосок достает несколько куриных яиц, явно украденных из столовой, и Минхёк не хочет знать, что будет дальше. Сырые яйца склизкие и сильно пачкают волосы, зато отлично веселят людей. Дальше в ход идет чай, учтиво кем-то поданный, который явно обжигающе горячий, но Кихён не издает ни звука. За что Шин и отвешивает ему пощечину, заставляя поскользнуться на мокром кафеле и снова смешно упасть. Но на этот раз все не кончается этим, и он под всеобщее одобрение бьет парня с ноги и уходит. Кихён все так же кусает губы, продолжая молчать. То, что рука Чангюна, который так же ни разу не улыбнулся, все это время была на его плече, удерживая силой, Минхёк понимает, только когда из столовой расходятся практически все, а тяжесть чужой ладони пропадает. Однокурсник смотрит пугающе знакомым взглядом, выговаривая лишь «будь осторожней». А потом встает и уходит в ту самую сторону, куда сбежал Хосок. И неизвестно, кому из них эта осторожность понадобится сильнее. В тот день Минхёк решает не подходить к комнате, что расположена ровно напротив его собственной. И вместо будильника его вырывают из сна чьи-то неуверенные стуки в дверь. Рыжий стоит на пороге в кепке, прикрывающей лицо, и теплой ветровке, что кажется немного странной одеждой для девяти утра в сравнении хотя бы с брюнетом, который не постыдился открыть дверь в одних домашних шортах (что, вообще-то, продавались в комплекте со смешной футболкой, но спать в одежде — извращение). — Сходишь со мной до магазина? — Кихён говорит слишком тихо, будто кто-то надорвал только появившееся между ними доверие, и вчерашний случай вспоминается сразу. Парень уже готов начать оправдываться и отнекиваться от собственного же предложения, но Минхёк только кивает, зевая либо «хорошо», либо «конечно». — Тогда я могу у себя подождать? — Да ладно, — парня быстро затягивают в комнату, трогательно касаясь лишь куртки, не чужих рук, и закрывают дверь. — Я быстро. Ю только кивает, аккуратно присаживаясь на стул у рабочего стола, и рассматривает чужую комнату с разбросанными везде зарисовками и черновиками, порой смешно краснея, пока хозяин комнаты бегает из душа до гардероба и обратно. — Все, — Минхёк специально также надевает кепку и подбирает куртку в цвет чужой, только улыбаясь на все вопросы и смущенные протесты, — но зачем тебе понадобился магазин так рано? — Не знаю, — Кихён жмет плечами, когда они уже выходят из общежития, — просто я подумал, что было бы классно сходить туда с кем-то. Угнетенное «оу» вырывается как-то само собой, но брюнет спешит развеять это настроение, продолжая рассказывать что-то точно смешное и интересное, постепенно втягивая друга в разговор. И в магазин, еще полупустой ранним утром, они врываются уже шумной молодежью, какой и стоит быть в этом возрасте, громко что-то выкрикивая и раздражая кассирш своим смехом. Все идет отлично: нужные продукты и пара безделушек, выбранных Минхёком, уже в корзине, и им даже хватает денег все это купить. Но если что-то должно испортить настроение, то оно обязательно это сделает. — Да это же Ю Кихён, — выкрикивают откуда-то сзади, стоит подойти ближе к общежитию и универу. Парень только натягивает кепку ниже, пряча взгляд, и старается не оборачиваться. И ему очень сильно хочется что-то сказать именно сейчас и очень важное, но кроме «все в порядке» на язык не попадается ничего. — Ой, а кто это с тобой? — начинает другой голос, а после раздается дружный смех, и становится ясно, что их заметила какая-то компания, — Смотрите, наша шлюшка нашла нового клиента! — И сколько за ночь берешь? — Ты че, такой бляди никто платить не будет. — Пацан, ну ты поосторожнее, что ли, а то у этой шавки точно какой-нибудь спид найдется, — и снова смех. Минхёк чувствует, что ему абсолютно плевать, сколько там человек, потому что желание разбить голову каждому о бордюр или собственные кроссовки, забив парочку самых крикливых до сломанных костей и выбитых зубов, бьет по голове. Останавливает только осторожное и слишком проницательное «не надо» откуда-то сбоку. До комнаты они идут в полной тишине, и это явно недобрый знак. Потому что Кихён забирает пакеты из чужих рук, не пропуская в собственную комнату. — Прости, — он повторяет это тише и почти выкрикивает еще несколько раз, и это впервые, когда Минхёк видит на его глазах слезы. Никакой магии не существует. Брюнету не дают вставить и слова, потому что это, кажется, истерика, паническая атака или что-то вроде. Кихён кричит и все так же не позволяет себя трогать, а из речи понятно только мелькающие «я не хотел», бесконечные «прости» и «тебя будут считать таким же». А потом дверь закрывается. «Прости, я не хотел, тебя будут считать таким же». Желание выкрикнуть «какого черта ты творишь» никуда не девается. — Эй, Кихён, ты не прав, — Минхёк садится у чужой двери, твердо уверенный остаться тут надолго. — Может мне плевать, чем и кем меня будут считать? Тишина длится минут пятнадцать, а дверь так и не открывают, и это дает время обо всем подумать. — Вот сижу я тут, прогуливаю пары, а вдруг меня найдут, изобьют и изнасилуют? Он не знает, что делает, чувствует и думает Кихён за стеной, как и не знает, слышат ли его вообще. Но мысль приходит в голову за каких-то четырнадцать секунд, и их точно хватает на многое. — Знаешь, Кихён, — парень кусает губы, думая ровно мгновение, — ну ты и дурак, я ведь, кажется, люблю тебя. Минхёк не пугается и не боится своих слов сейчас, но что-то царапается прямо под ребрами, заставляя сбежать. Возможно, парень за дверью изуродованной комнаты все еще надеется, чтобы это признание слышали только они и не видел никто, ведь «прости, я не хотел». Брюнету все еще без разницы: сказать это под дверью в одиноком коридоре или по радио на всю страну. В столовой никто кроме Чангюна на него не смотрит, поэтому, выходит, его вряд ли узнали. — Прогульщик, — смеется парень, отдавая допить свой апельсиновый сок. У Минхёка какая-то эйфория внутри, потому что за этот короткий день успело произойти уже слишком многое, и это не может оставлять спокойным. Но в голову лезет еще одна мысль, потому что Чангюн смотрит не на него, не списывает конспекты и не разглядывает людей. Он смотрит на Шин Хосока. Только от однокурсника исходит совсем не то настроение, что от остальной компании парня. Не те эмоции и не та аура. — Ты любишь? — звучит тихо и точно так же, как «ты ненавидишь?» на глупой записке несколько дней назад. Минхёк верит, что сейчас из ниоткуда появится такая же доска, на которой Чангюн жирно напишет мелом «нет». Но тот только вздрагивает и молчит. И больше не смотрит на Хосока. Остальные пары оказываются пропущены тоже, а рисовать не хочется совсем. Парень ложится на кровать, доставая потерянный среди разбросанных вещей плеер. За последнюю неделю произошло точно гораздо больше, чем за всю жизнь до, и все случившиеся надо совершенно точно обдумать, как-то решить, привести хотя бы к запятой или союзу «и», не то, что точке. И, как бы Минхёк ни поворачивал всю ситуацию и свое участие в ней, страх оказаться на месте Кихёна, под теми же фразами и взглядами, больше не приходит. Возможно, он не знает, что его ждет. Возможно, это самообман. Возможно, он просто сумасшедший. Но эти мысли не проходят ни через день, ни через неделю. Всю ту, что Кихён совершенно избегает его. И это надо как-то решать. Поэтому утром среды под изрисованную дверь снова пролетает листок с четким «приходи сегодня на пары». Наверное, это наивно и глупо, но с предыдущим вопросом все сработало, так что надежда практически превращается в уверенность. На экономику Кихён не приходит, отчего вся пара протекает в неприятном напряжении. А когда до перерыва перед очередной лекцией остается не больше минуты, все только усугубляет Чангюн. Он выглядит серьезным, и дергает за руку внезапно, призывая к вниманию. — Да, — все, что он говорит почти не своим голосом, а потом вылетает из аудитории, пока все еще сидят. Минхёк пропадает в прострации едва ли не весь перерыв, потому что однокурсник больше не появляется, а его слова кажутся совсем странными и непонятными. «Да». Понимание, схожее с ведром ледяной воды, приходит в тот момент, когда Кихён заходит в помещение. Конечно, это невозможно не заметить. Хотя бы из-за шума, тут же поднимающегося в аудитории. «Да». Признание Чангюна слышится сейчас, как призыв к действиям. Какими бы чокнутыми они ни были. Шум только увеличивается, когда Минхёк подходит к парте Ю, садясь рядом. Все что-то кричат, советуя какие-то совсем уж жуткие издевки. Они думают, что брюнет будет бить. Заставит съесть конспект или достанет откуда-то протухшие помидоры. Кихён, кажется, не дышит. — Мне плевать, — спокойно повторяет Минхёк, но его вряд ли понимают сейчас настолько точно, как он хочет. Поэтому рука быстро ложится на чужое плечо, и ее больше, возможно из-за страха и людей вокруг, не скидывают. А потом он целует Кихёна, медленно и совсем аккуратно, нежно, заставляя всю аудиторию опуститься в тишину. Было бы смешно увидеть лицо Хосока в этот момент. И Минхёку кажется, что его сердце вот-вот остановится или взорвется, когда чувствует слабую, но улыбку на чужих губах. Это никак не похоже на запятую, тем более точку, но все в порядке, пока им хватает четырнадцати секунд, чтобы сбежать из кабинета, держась за руки.