Спасибо за испорченный вечер

— Стоило мне только подумать, что мы поняли друг друга, и вот, пожалуйста. Уилл, скажи, зачем ты издеваешься надо мной? — Почему вам кажется, что я над вами издеваюсь? — интересуется Уилл из-за спины. Он не оборачивается и избегает красноречивого взгляда Фредерика. Психиатру приходится положиться на голос, когда он пытается донести до собеседника драматизм ситуации: — Может быть, потому что я два дня удерживал низкий уровень глюкозы в крови, готовясь к вечеру, когда ты принесешь ноутбук, и можно будет посмотреть фильм, балуя себя десертом, а ты… — Я мешаю вам баловать себя десертом в другие дни? — Грэм даже отвлекается от монитора и клавиатуры, повернув голову набок. — …принес с собой, пожалуй, единственный фильм, который я не смогу смотреть за едой. Фредерик с брезгливым выражением рассматривает обложку коробки из-под диска: сложенный из палочек тонкий силуэт усевшегося на колоске богомола с полной Луной в качестве фона. Чилтон вспоминает знаменитый кадр из «Пришельца» Спилберга и поджимает губы. «Микрокосмос», черт возьми. — Вы сами сказали мне, что хотите посмотреть что-то образовательное. — Документальное кино про Древний Рим. Это мое представление об образовательном. — Решил, что вы должны все и так про него знать, — беззаботно отзывается Уилл, и от завернутой в беззаботность насмешки Фредерику хочется врезать ему по спине тяжелым набалдашником трости, которой у него нет. — Так что, смена перспективы с призраков империй на то, что вас на самом деле окружает, наверняка, покажется вам освежающей. — О, мне не нужно кино, чтобы представить себе жизнь низшего организма, — цедит Чилтон. — Я живу с тобой уже полтора месяца, если ты не заметил. — Еще немного и я поверю, что вы правда боитесь жуков, которых здесь даже нет, Фредерик. — В этом доме животных больше, чем у Эйса Вентуры, но ты все равно…! Уилл, закончивший с установкой драйверов, перебивает его: — Так вы смотрите? Фредерик сопровождает кивок тягостным вздохом. Включив видеоплеер, Уилл принимает из рук психиатра свою вазочку: в ней по сугробам взбитых сливок рассыпаны тертые орехи, а под ними кусочки фруктов пропитаны ликером. — Полагаю, мне нужно быть благодарным, что это не полуторачасовой инструктаж по сбору лодки, — язвит Чилтон, сердито накалывая на вилку ошметок персика в сиропе. Первые заставочные кадры облачной долины, парящей над лесом под пение ребенка, оказываются обманным маневром, как Фредерик и ожидал. Под пронзительный стрекот на экране появляется, подобно Кинг-Конгу взбирающемуся на верхушку Эмпайр Стэйт Билдинг, карабкающийся по колонне-стеблю сверчок, и доктор Чилтон не выдерживает и выкрикивает: — Твою мать! И слышит, как сидящий неподалеку от него Грэм тихо смеется, видит блеск его зубов в полумраке, когда оборачивается к нему с гневно раздувающимися ноздрями. — Спасибо за испорченный вечер, Уилл. — Смотрите дальше, это первая реакция. — Ты не представляешь, как сильно раздражает, когда ты думаешь, что знаешь меня лучше меня самого. — Так давайте проверим. В течение следующих нескольких минут Фредерик убежден, что не высидит и четверти часа хроники будней членистоногих. Но крайне удивительным для него самого образом отвращение постепенно отступает. Даже одномерные звуки за кадром — шорохи и занудное монотонное жужжание, примитивнейшая статика, простейшие радиостанции живого организма — в какой-то момент перестают производить на психиатра отталкивающее впечатление. Доктор Чилтон вдруг начинает видеть в насекомых, в большинстве своем внешне похожих то ли на восточные сласти, то ли на брелоки или брошки, сложные биологические машины. И маленький мир раскрывается перед Фредериком многообразием своих обитателей. Вылупляющаяся засахарено-мармеладная гусеница, завтракающая своим собственным коконом. Оставленная от спеленатой пауком жертвы ветхая мумифицированная оболочка. Неуклюже совокупляющиеся божьи коровки, сливающиеся в страстном экстазе, словно матерые порно-актеры, улитки. Ползущие, волнообразно сокращаясь, друг за другом, составы гусениц, и шныряющие между цветов пчелы. Пятящийся, раскорячившись, зажав в челюстях колосок, упорный муравей и подобные ему, безустанно снующие, таща свои пожитки, будто люд на рынке, стройплощадке или вокзале. И эти странные метущиеся жучки — чем не машины в час пик? И толпящиеся крылатые создания наводят на мысли о толкотне в общественном транспорте. Пушистое рогатое нечто размахивает лапами, как если бы являлось предводителем революционеров или оратором за кафедрой. А жуки-олени сцепляются рогами с яростью греко-римских борцов, предварительно поклонившись друг другу перед поединком: как они теснят, как наступают и расходятся в близком подобии танца. Как дружно лакомятся косматые личинки, точно группа детсадовцев. И в горделивой позе осы не меньше достоинства, не меньше величия, чем в молодом олене, стоящем на краю леса. Это все Уилл, конечно же. Его взгляд на вещи. Мелюзга бесстыдно ведет свои маленькие жизни перед камерой, и в тех жизнях неожиданно для Чилтона находятся и красота, и простота, и усердие, и даже зачатки осмысленности: в предусмотрительном ощупывании, в приложенных усилиях, в сложной системе сигналов. От чего все расцвеченные инструментальными композициями катастрофы сантиметровых масштабов вдруг приобретают роковой характер. Фредерик чувствует, что у него портится настроение, видя заносчивое и бесконечно глупое выражение глаз птицы, чья тень падает на перебегающих с места на места муравьев. И ему неприятно, когда та склевывает, со скоростью пулеметной очереди отстукивая клювом по земле, муравья за муравьем. И когда мельтешат, скользя по водной глади, паникующие водомерки. И когда летний дождь оказывается не менее разрушительным для меньших созданий, чем метеоритный или извержение вулкана. Когда на экране бредет, согнувшись под тяжестью грязи, заблудившаяся, увязающая по кривые, выгнутые составы и острые коленки одинокая тварь. В этом мире нет прощения, нет вины, нет морали и мечты, нет любви и ненависти. Жизнь есть данность. Смерть есть данность. Поэтому Уилл хотел показать его мне? За радужно переливающимся, подтягиваясь из-под земли червем следует осторожно ползущий вверх жучок. Его сменяет потягивающаяся, неохотно разворачиваясь, гусеница, прежде чем проснувшись поползти по своим делам. Дальше: прокладывающая себе путь бронированная многоножка. Взгромоздившийся на цветок шмель. И растение, вцепляющееся в насекомое, размеренно и уверенно вдавливающее его в себя. Глядя на то, как оно складывается, сворачивается, сминается, совсем как заваливающееся на бок здание, Фредерик неуютно поводит плечами, думая: «Лектер». Завершают фильм насекомые на лапах-ходулях, нескладные бродяги в темноте. На экране появляются титры, и Фредерик оборачивается к Уиллу, чтобы наткнуться на его неудобную позу с упавшей на грудь головой. Он рад, что Грэм не видел, как сильно его захватила микроскопическая животина, но уже через пару секунд эта опасливая радость сходит на нет. Ему ведь вставать завтра ни свет, ни заря. Чилтон аккуратно забирает у профайлера вазочку с оставшейся на стенках третью содержимого, уносит посуду на кухню вместе со своей. Вернувшись, вырубает звук в компьютере, прежде чем отключить его, закрыть крышку и перенести со стоящего у кровати стула на комод, ответив тихим «ш-ш-ш!» на сонное вопросительное тявканье со стороны камина. А потом, присев на кровать, зовет Уилла, чуть сжав его плечо. Тот вздрагивает, проснувшись. Морщится. — Простите, я должно быть… Сколько времени? — Я уже ложусь спать. — Оу… — Уилл встает с кровати, трет затекшую шею, не мешая разбирать постель. — Вам понравился фильм? — Критика подождет до завтра. Я даже пересмотрю его с тобой, чтобы наглядно показать самые неудачные места. Fin.